Мать легко спрыгнула с подножки, поставила на землю чемодан и прижала к себе Таёжку. Василий Петрович обнял жену и дочь, и все трое с минуту стояли молча. Потом они стали целоваться. Мишка отвернулся. Он не любил телячьих нежностей. Василий Петрович опомнился первым. Он подвёл Мишку и сказал:

— Это Миша Терёхин, товарищ Таисии… Миша, познакомься — Галина Николаевна.

— Мне Тая писала о тебе, — сказала Галина Николаевна, улыбаясь Мишке. Улыбка у неё была ласковая и белозубая.

Потом они уселись в машину: Мишка рядом с шофёром, а остальные на заднем сиденье.

— Вася, господи, — смеясь, говорила Галина Николаевна, — в Москве бы я тебя не узнала. Сапоги, картуз. И эта бородища. Немедленно сбрей её. Ты же не в партизанском отряде.

«Что ли, по болотам в сандалетах ходить? — подумал Мишка. — И борода Василию Петровичу идёт».

В шофёрском зеркальце он видел молодое, красивое лицо Галины Николаевны, и ему вдруг стало чудно, что эта чужая женщина — мать Таёжки и жена Василия Петровича.

Новоселье

Забелины устроились в доме напротив сельпо. Раньше здесь был детский сад, но в прошлом году колхоз построил новое помещение, и с тех пор дом пустовал.

Галина Николаевна и Таёжка провозились целый день, наводя порядок: мыли полы, посуду, выставляли зимние рамы и сметали из углов паутину.

Но комнаты по-прежнему выглядели нежилыми. Не хватало им вещей, которые всё ещё шли малой скоростью где-то по Барабинским степям.

— Будем жить, как на вокзале, — грустно сказала мать. — Но делать нечего.

Она достала деньги и велела Таёжке сходить в магазин за продуктами. К вечеру ждали гостей.

Таёжка ушла, а Галина Николаевна взяла у соседей ведра и отправилась на реку, хотя колодец находился рядом. Но колодец был с норовом: он успел уже проглотить два ведра, и теперь Галина Николаевна боялась его.

— Возьмите коромысло, руки нарежет, — догнала её соседка.

До сих пор Галина Николаевна видела только в кино, как носят воду на коромысле. А сейчас пришлось испытать самой. Проклятое коромысло невыносимо резало плечи, ведра раскачивались тяжёлыми маятниками. И Галину Николаевну водило из стороны в сторону, будто пьяную.

Проходя вдоль улицы, Галина Николаевна до боли закусила губу. Ей казалось, что из каждого окна за нею следят насмешливые, беспощадные глаза: «Что, голубушка? Это тебе не краники с горячей и холодной водичкой отвёртывать!»

Вода расплёскивалась, обдавая брызгами новые босоножки.

«Чёрт с ними, с босоножками! — зло думала Галина Николаевна. — Только бы до дому добраться».

Домой она принесла наполовину пустые ведра. Она села на пороге, прислушиваясь к тупой боли в правой руке: занозила, когда мыла подоконники. Хорошо ещё, что полы оказались крашеными.

Она не заметила, как вернулась дочь.

— Ну что? — спросила Галина Николаевна.

— Мяса нет, мама. Придётся в чайной готовое брать.

Галина Николаевна промолчала.

— Я вижу, тебе у нас не нравится, — виновато сказала Таёжка.

— Нет, нет, что ты! Чудесная река, воздух как на даче.

Галину Николаевну больно кольнуло это слово: «у нас». Не «здесь», а именно «у нас». Как будто она чужая им обоим: мужу и дочери.

Галина Николаевна ещё больше помрачнела.

Таёжка обняла её за плечи, поцеловала в щёку и горячо зашептала:

— Мамочка! Честное слово, всё будет здорово. Знаешь, сколько здесь ягод, грибов! Бруснику и чернику прямо совками собирают. Не веришь? Делают совки с такими зубьями, — Таёжка растопырила пальцы, — и гребут. Нам с Мишкой тут очень глянется.

— Глянется?!

— Ну да. Так Мишка говорит вместо «нравится».

Галина Николаевна громко рассмеялась. Таёжка непонимающе глядела на неё.

— Не обращай внимания. Я просто вспомнила, как твой Мишка ел апельсин. Прямо с кожурой. И глаза у него были такие, будто он хину жевал.

— Разве это смешно? — спросила Таёжка, не глядя на мать. — Смешно, что Мишка никогда не видел апельсина? Но ведь он не виноват, что родился в Сибири.

— Прости, — сказала Галина Николаевна, — я не хотела никого обидеть. Давай-ка лучше готовить обед, а то скоро папа придёт.

Отец пришёл под вечер вместе с Семёном Прокофьичем.

— Вот это есть моё начальство, — сказал он. — Прошу любить и жаловать.

Семён Прокофьич бережно подержал в своей корявой ладони руку Галины Николаевны и так же бережно отпустил, словно это была не рука, а стеклянная ёлочная игрушка. Потом директор вышел в сени и вернулся оттуда с большой картонной коробкой.

— Это вам, стал быть, на новоселье, — смущаясь и покряхтывая, объяснил он.

В коробке оказался прекрасный эстонский приёмник. Галина Николаевна всплеснула руками:

— Семён Прокофьич, ну как же можно делать такие подарки?! «Октава»! Это же безумно дорогая вещь!

— Ну уж дорогая… — пробормотал директор и смутился ещё больше.

Через полчаса, когда Галина Николаевна уже собрала на стол, стали подходить гости. Все они с одинаковым радушием поздравляли её с приездом и, чокаясь, желали счастья.

Семён Прокофьич потянулся к ней через стол с рюмкой и спросил:

— Простите, Галя, а вы кто будете по специальности?

— Я? Я врач-педиатр.

— Вы бы нам попроще, по-русски, — попросил кто-то.

Галина Николаевна улыбнулась: