— С чего бы ему веселиться? — удивился Мишка. — У него в прошлом году жена утонула. Тебя-то здесь ещё не было.

— И об этом знает весь наш класс?

Мишка не ответил. Таёжка опустила голову и тихо сказала:

— Я не знала, что ты злой. У человека такое несчастье, а мы над ним издеваемся.

Мишка снова промолчал, но было видно, что слова Таёжки задели его. Уже по пути домой он вдруг сказал:

— Конечно, смеяться над ним нехорошо. Да мы и не со зла, а так, по глупости. Нам-то вроде потеха, а ему… Ну да ладно, не будет больше этого…

Вечером они отправились проведать Шурку Мамкина. Таёжка прихватила с собой несколько веток черёмухи. Почуяв её запах, Шуркин отец зашевелился на кровати и открыл глаза.

— Черёмуха… зацвела? — спросил он, и голос у него сорвался.

Таёжка молча протянула ему букет. Шуркин отец прижал черёмуху к лицу и затих. Только грудь у него ходила медленно и тяжко.

О чём он думал в эту минуту? О своих ли ребятишках, которые при живом отце остались наполовину сиротами? Или о том времени, когда он, здоровый и сильный, без устали махал топором и из-под топора летела пахучая янтарная щепа?

Таёжка с Мишкой неслышно вышли и во дворе столкнулись с Шуркой. Шурка нёс на плече большую связку ивовых прутьев.

— Вот, — сказал он, — отцу принёс. Он когда-то здорово корзины плёл. Может, за работой повеселеет? А то лежит и всё думает, что он лишний, в тягость нам.

Шурка положил связку на крыльцо и улыбнулся виноватой улыбкой. Он всегда так улыбался, как будто был в чём-то виноват.

Мама приезжает

Шестого июня закончился учебный год. Все классы выстроились во дворе на торжественную линейку. После короткой речи директора был дан последний звонок. Он звенел долго и переливчато.

— Ну что, дикие команчи? — обратился к своему классу Сим Саныч. — Небось для ваших ушей это лучшая музыка? Признавайтесь!

«Команчи» нестройно загудели, выражая фальшивый протест.

— Ладно, верю, — сказал Сим Саныч. — Верю, что вы жаждете заниматься даже летом. Круглые сутки, до последнего вздоха. Особенный энтузиазм я читаю на лицах Гены Зверева и его соратника Вити Рогачёва. Это и понятно. У них ведь на осень переэкзаменовка по русскому. Поэтому они решили взять в тайгу свой любимый учебник. Я правильно говорю?

— Правильно, — кислыми голосами ответили «соратники».

— Ну вот и прекрасно. А чтобы ваши слова не разошлись с делом, ваш воспитатель отправится с вами.

— Урра-а! — завопила пятёрка, собиравшаяся в тайгу.

— Ну, вашего восторга я не разделяю, — сказал Сим Саныч. — Не знаю, как я вам, а уж вы-то мне надоели порядком.

— А как же Крым? — спросил Мишка.

— В Крым, Михаил Кузьмич, лучше всего ездить в августе. В так называемый бархатный сезон. Говорят, очень полезно для нервной системы. А ведь я её расшатывал с вами весь учебный год. Есть ещё вопросы? Ну, тогда по домам. Всего хорошего!

В интернате Таёжка и Мишка собрали свои вещи и пошли в Озёрский райпотребсоюз, откуда ходили попутные машины до Мариновки. Во дворе грузили на «газик» какие-то ящики.

Один из грузчиков спросил Таёжку:

— Ты, кажется, дочка Забелина?

— Да.

— Отец в школу пошёл, тебя разыскивать.

— Слушай, Миш, — сказала Таёжка, — я добегу до школы, а ты побудь здесь.

Отца она встретила на улице. Он бросился навстречу дочери и подхватил её на руки:

— Тайка, милая! Мама приезжает!

Таёжка задохнулась:

— Когда?

— Сегодня под вечер. Телеграмма пришла ещё позавчера, а её в леспромхозе под сукно засунули. Вот остолопы, правда? Да ты успокойся, кто же от радости ревёт?

Пообедав в леспромхозовской столовой, Таёжка, Василий Петрович и Мишка зашли в леспромхоз к директору. Семён Прокофьич присел рядом с Забелиным на диван и сказал:

— Ну, выкладывай, Петрович. Вижу, что-то стряслось. Ты именинник, что ль?

Василий Петрович засмеялся:

— Бери выше. Жена приезжает.

— Ух ты! Вот это молодчага. Теперь ты, можно сказать, коренной сибиряк. Всеми корнями врос.

— Корням и почва нужна, а, Прокофьич?

— Ты про жильё? — Директор пошевелил широкими седыми бровями и задумался. — Вот что. В Мариновке-то тебя легко устроить. Дадим целый дом. Только захочет ли жена в деревне жить? Работа есть, конечно, и в Озёрске, но ты там нужней. Не знаю, как без тебя обойдёмся…

— Разве я сказал, что хочу переехать? — удивился Василий Петрович.

— Тогда дело другое. Бери сейчас мою легковушку и поезжай встречать. — Семён Прокофьич хлопнул Забелина по плечу и подмигнул. — Завидую тебе. Ну, бывай.

На станцию они приехали за десять минут до прихода поезда. Василий Петрович бегал по платформе и всё время поглядывал на часы. Таёжка стояла, прислонившись к дощатому забору станции, слушала, как радостно и гулко стучит сердце.

Наконец показался поезд. Устало посапывая, прошёл мимо паровоз, за ним катились вагоны, и в тамбуре одного из них стояла мама.

— Мама! — вскрикнула Таёжка, бросаясь к вагону.