Читаем Свидания полностью

С этим утверждением, мне самому неясным, я его и покинул. Пусть думает, что ему заблагорассудится, сам я обычно осмыслял свои слова и поступки задним числом. Мое высказывание было адресовано ему, но не факт, что оно распространялось и на меня. В ту минуту я, наверно, испытал потребность поддержать кого-то или что-то, может быть, просто ход вещей. Меня самого поддерживать не имело смысла, я вступил в смутную полосу и должен был действовать механически, если хотел продвинуться вперед.

Что не мешало мне следить за собственным поведением, используя те преимущества, какие имеет сторонний наблюдатель.

На самом деле теперь мне не терпелось дозвониться Одри, это стало моей единственной целью. Сомнительная необходимость звонка не останавливала меня, а скорее, наоборот, подстегивала. Сама мысль, что никакой спешки нет, позволяла мне выбрать спешку. И вообще, позволяла выбирать.

А выбор мой между тем обернулся проблемами, потому что, когда справа от меня остался пустой загон с удалившимися на ночлег страусами, а над головой среди сгустившейся тишины зашелестел от ветра платан, я обнаружил, стоя на набережной Сен-Бернар, что уже очень поздно. Близилась полночь, звонить Одри надо бы прямо сейчас, да и то с риском побеспокоить ее хозяев. А для этого найти автомат.

Впрочем, телефонной карточки у меня не было все равно. Мобильника тем более. Никогда не понимал, зачем он нужен.

Дальнейший мой расчет не оправдался. Добраться до дома и позвонить оттуда Одри в приличное время я не успевал, а потому решил пойти вдоль набережной в надежде наткнуться на прохожего, который одолжил бы мне мобильник. Нежность этой ночи позволяла предполагать, что на берегу реки я кого-нибудь да встречу.

На склонах парка Тино Росси под жидкими купами деревьев и в самом деле обнимались кое-где парочки, скрывая от глаз лишь перспективу своих желаний; мне довелось встретить молодую пару, а потом одинокого мужчину, впереди которого бежала его собака, не обошедшая меня своим вниманием, за что я погладил ее по загривку, но попросить телефон у хозяина не осмелился, равно как и у другого мужчины, шагавшего торопливо и, как видно, спешившего восвояси, куда-то далеко от этих необитаемых берегов, если только он не жил на барже; кстати, сам я, так и не попросив ни у кого телефона, приближался, между прочим, к плавучему жилищу Одри, отчетливо сознавая, что в такой час этого никак не следовало делать.

Но я все-таки это сделал, как делают набросок еще не оформившегося замысла или, вернее, как вырисовывают карандашом на бумаге деталь, когда целое еще неясно и заранее известно, что жирные линии тут придется потом стереть и начать все сначала.

Я прошел под мостом, основание которого избрали себе местом жительства лица без оного, они спали, примостившись среди металлических опор на матрасах, кое-где отгороженных занавесками, рядом лежали одеяла, кастрюли, стояла ржавая жаровня, складные стульчики и ободранные автомобильные сиденья. На дощечке красовались даже баночки с пряностями. Я никогда не бывал здесь прежде, разве что очень давно, не спускался на берег, окаймляющий парк, словно бы дальше парка ничего и не существовало, словно бы, начинаясь за тихой улицей, он поглощал все окружающее пространство; мне казалось, я заново открываю город, собор Нотр-Дам, сливающийся в ночи с островерхим силуэтом святой Женевьевы на мосту Турнель, развилку реки, сквер на мысу между двумя ее рукавами, в один из которых вплывал ослепительный прогулочный кораблик.

Я отсчитал три баржи, на одной из них над самой водой горели огни, свидетельствуя о том, что там есть люди. За этими тремя стояла баржа, где жила Одри, я узнал ее не по растениям, скрывавшим палубу и, как объяснила Одри, выделявшим суденышко среди остальных, а просто по названию, которое Одри, разумеется, мне тоже сообщила, но я предпочту его не воспроизводить, настолько оно банально и даже некрасиво. Оно нисколько не соответствовало моему настроению. Короче, баржа стояла тут, и на ней не светилось ни огонька.

Все, наверное, уже спали или, может, еще не вернулись. Я подождал немного без особой надежды, потому что баржи без огней ночью у причала выглядят заброшенными, покинутыми насовсем, такими, по крайней мере, они виделись мне и будут видеться всегда, хотя, конечно, я не собирался торчать тут всю жизнь и караулить, не обнаружатся ли на палубе какие-нибудь признаки жизни. Возможно, думал я, у меня появятся другие дела, если все пойдет успешно или даже неуспешно, все равно, ни при каком раскладе, я не представлял себе, что буду нести пожизненную вахту возле темных барж, сидеть как пришитый в траве на склоне парка Тино Росси под звуки тамтама, доносившиеся сквозь теплый воздух с противоположного берега; нет, повторял я себе, погружаясь мысленно в муаровые воды реки, все уладится. Проявлять упорство я не стал. Все равно было уже слишком поздно.