Читаем Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа) полностью

С самого начала цех и шитье пришлись Дато не по душе, и он заявил мне, что не сможет этому научиться, так что «придется тебе сдавать продукцию вместо меня, иначе весь свой срок я буду отбывать в шизо». Однако затем Дато присмотрелся к опытным портным, научился у Полякова сосредоточенному молчанию, у Папаяна – швейным хитростям, у Анаденко – организации труда, у Бутова – секрету пришивания «пальца» и сделался заправским портным-мотористом.

Дато шил очень быстро. Наши асы (Бутов, Анаденко, Папаян) к полудню успевали сшить до ста пар рукавиц, часто я тоже оказывался в их числе, однако Дато бил все рекорды и сдавал норму в одиннадцать часов. Как объяснял он сам, возможно, его продукция и не была образцового качества («Я шил на грани брака», – заявил он недавно), однако соответствовала стандарту. Как-то раз, когда Дато превзошел самого себя, значительно улучшив свой же рекорд, и в десять пятнадцать утра закончил трудиться в цеху, бывший рекордсмен цеха одесский диссидент Петр Бутов подал в администрацию лагеря письменную жалобу на то, что Бердзенишвили-младший сдает в пошивочный цех некачественную продукцию. Бутов был настоящим советским диссидентом: он признавал советские законы, и ему было небезразлично, халтурил или старался на благо страны тот или иной заключенный. (Надо сказать, что рядом с нами, то есть в женской политической зоне ЖХ-385 / 3–4, женщины занимались тем же делом и, как пишет известная русская поэтесса и диссидентка Ирина Ратушинская в книге «Фея серой надежды», качество продукции волновало и их, так как сшитыми нами всеми рукавицами пользовались не чекисты, а обычные строители.) Как всякий уважающий себя и других заключенный, Петр Бутов вручил Дато копию своей жалобы – действуя открыто и, как считал сам, честно.

Этот неожиданный поступок Бутова привел в замешательство барашевских политзаключенных. «Демократы» разделились надвое. Одна часть, руководимая Анаденко, оправдывала действия Бутова; другая толковала их как донос одного заключенного на другого и считала это аморальным и недопустимым. Второй группой, стоящей на страже морального кодекса заключенного, руководил старейшина Христианской федерации народов Южного Кавказа Георгий Хомизури. Жора придерживался жестких позиций. В своей речи он упомянул Некрасова, переиначив его знаменитые строки «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», которые в Жориной редакции зазвучали так: «Чекистом можешь ты не быть, но стукачом ты быть обязан». Бутов в «экспромте» Хомизури увидел страшное для себя оскорбление и надолго рассорился со всеми нами. В барашевском грузинском языке это явление нашло должное отражение: Джони Лашкарашвили предложил неологизм «побутовался».

Одесский диссидент, радетель самой крупной подпольной антисоветской библиотеки Петр Бутов не подозревал, на какую плодородную почву пало деструктивное семя его заявления. Руководство зоны и без того косо смотрело на Дато – мы это почувствовали сразу, еще по прибытии в зону. На местную администрацию влиял КГБ СССР, который не мог простить Дато, что в сыскном изоляторе в течение шести месяцев он издевался над следователем и не давал показаний. Кстати, представители госбезопасности Грузии навестили нас и в Барашеве, «тепло нас приветствовали» и, чтобы у нас не оставалось каких-либо иллюзий, открыто пригрозили, что наше дело «так» не кончится: «Горбачев и Шеварднадзе приходят и уходят, а КГБ был, есть и будет», – предупреждали они. Гэбэшники крайне редко гостил в зоне, такая честь выпадала лишь единицам, и потому наша «цена» в политическом лагере немедленно возросла. (В дальнейшем КГБ своим посещением почтил и петербуржца Мишу Полякова.) Именно чекисты разъяснили начальнику зоны майору Шалину что, несмотря на сравнительно скромное наказание, основоположники Республиканской партии Грузии, «особенно младший брат», – весьма опасный народ и заслуживают специального строгого надзора и внимания.

Администрация зоны отреагировала на необычную корреспонденцию Бутова и подключила к делу Флора Васильевича.

Флор Васильевич был вольным человеком. Тем не менее он годами, не двигаясь с места, сидел в пошивочном цехе, как арестант. У него было также Богом дарованное право, с годами постепенно переросшее в долг: каждым вечером покидать зону, покупать бутылку карбидной водки, входить в однокомнатную темницу стоявшего за воротами нашего лагеря дома, выпивать в одиночку в два приема пол-литра водки, закусывать половиной соленого огурца и задаваться вопросом о смысле жизни… А затем засыпать за столом, чтобы на следующее утро его, как и зэков, радио разбудило сочиненным в 1943-м композитором Александровым и поэтами Михалковым и Эль-Регистаном (и отредактированным в 1977-м тем же Михалковым) неусыпным врагом сладкого Морфея, неумолимо мажорным гимном. (Новая редакция этого замечательного текста выразилась в том, что автор «Дяди Степы» и отец двух кинорежиссеров изъял из него имя Сталина.)