Читаем Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа) полностью

Дато до вечера держали в кабинете начальника сыскного отделения КГБ в присутствии хозяина этого помещения Александра Мирианашвили, следователя Гии Цинцадзе и некого русского чекиста из Перми. В восемь часов вечера моего брата отвели вниз, в камеру, где сидели двое. Один из них был молодой парень, арестованный по нашумевшему тогда на весь Советский Союз «Делу евреев». Весной 1983 года в СССР арестовали значительное количество еврейских дельцов, распространив о них при этом фантастические слухи, будто бы те вывезли в Израиль все советское золото. Благодаря этой истории сознание тогдашнего общества обогатилось новыми перлами антисемитско-чекистского фольклора. Другой сокамерник Дато оказался рецидивистом, уже отсидевшим девять лет, и рассказывал, что это не он, а его сообщник отрезал голову третьему их «компаньону». Впоследствии этот господин оказался в одной камере и с Джони Лашкарашвили. Пребывание в изоляторе КГБ подобного криминального элемента выглядело по меньшей мере странным, и Дато, несмотря на молодость, сразу его «раскусил». В камере Дато взялся за традиционную грузинскую деятельность – просвещение: начал читать курс лекции по истории Грузии (в аналогичной ситуации я читал курс латыни и греческой мифологии).

Началась серия ежедневных допросов, окончательно огорчившая Комитет государственной безопасности: целая когорта следователей в течение шести месяцев не смогла получить ответа ни на один вопрос по делу Давида Бердзенишвили. Дато самовольно и мужественно пользовался правом, предоставить которое заключенному государство удосужилось лишь двадцать лет спустя, – правом на молчание. Мой брат впоследствии никогда не хвастался тем, что, мол, он человек бесстрашный и шесть месяцев КГБ не мог заставить его говорить!

Дато являлся на все допросы, однако при этом отвечал лишь на два вопроса:

– Собираетесь ли вы давать показания?

– Нет.

– Вы можете объяснить, почему не собираетесь давать показаний?

– Нет.

Однажды, когда уже было махнувший на все рукой следователь для вида спросил Дато, нет ли у него чего-нибудь нового, Дато ответил положительно – есть. Следователь засуетился, подал ему сигарету, аккуратно вытер стол, взялся за ручку, чтобы записать «новость», то есть показания… И Дато «признался» в том, что… у него болит зуб. Как говорит Дато, в тот момент он увидел подлинное лицо обычно вежливого, «добренького» сотрудника ГБ.

Своему сокамернику-рецидивисту Дато устроил простое тестирование: рассказал ему вымышленную историю, и, когда на допросе у следователя столкнулся с этим блефом, то последние его сомнения по этому поводу испарились. Комитетчикам пришлось убрать своего доносчика из камеры, после чего тот, вероятно, и попал к Джони Лашкарашвили. До того ни он, ни Дато не спали десять дней. Вот так одинаково жестоко поступал Комитет безопасности и с заключенными, и с собственной агентурой, когда, бывало, последнего (какое точное слово!) ненароком расшифровывал остроумный и рискованный арестант.

Этап, то есть пересылку, мы все, учредители Республиканской партии – Вахтанг Дзабирадзе, Вахтанг Шония, Леван и Давид Бердзенишвили – до ростовской тюрьмы прошли вместе. После Ростова мы расстались: обоих Вахтангов отправили в Пермь, а нас в Дубравлаг, в Мордовию. По прибытии в Барашево мной овладели чувства старшего брата, ответственного за младшего. Основной целью для меня сделалось оградить молодого и мятежного Дато от опасных инцидентов, однако достичь серьезного успеха в этом деле не удалось.

Работать в пошивочном цехе заключенные начинали в семь часов утра и кончали в четыре вечера. Мы определяли время по обеду, который бывал в час дня, и старались к этому моменту выполнить дневную норму. Это давало нам возможность использовать послеобеденное время для подготовки себя к будущей свободе: написанию писем, чтению книг, уединению (хотя и весьма иллюзорному) и размышлениям. Некоторым заключенным цех казался настоящим адом, так как профессия портного-моториста требует определенных навыков, и для людей, которых Бог не наделил подобным талантом, справиться со швейной машинкой было сложнейшим делом. В нашей зоне по этой причине особенно страдал Жора Хомизури, ненавидевший и швейную машинку, и цех, и процесс коллективного труда. По его мнению, шитье рукавиц, эту неслыханную жестокость, этот подлинный ужас, злокозненные чекисты вменили в обязанность заключенным диссидентам в отместку за проведенные теми дни и годы за пишущей машинкой.

– Машина за машину – вот в чем их продуманная и коварная концепция, – доказывал нам Жора. – Должно быть, эта мрачная идея зародилась в голове Берии. Даже Сталин не смог бы придумать такого! – не щадил соотечественников Хомизури.