— Я тебе рассказывала про своего отца? Это случилось, когда я была совсем маленькая, кажется, на закате правления Пак Чонхи, во времена реформ Юсин. Тогда мы жили в частной пристройке к церквушке недалеко от Сеула. Вся местность поросла акациями. И как-то весной, когда пьянящий аромат цветущей акации разлился по округе, мой отец, пастор маленькой церкви, не вернулся домой. Его схватили за то, что укрывал находившихся в розыске студентов, и за то, что во время проповеди критично отзывался о положении в стране. Когда он вернулся… Я была ребенком, но помню: он напоминал изорванную в клочья тряпку. Промаявшись три месяца, он умер. Тогда-то и началось наше сражение с бедностью, день за днем долгие годы… Мой отец был прекрасным человеком, замечательным пастором — так говорили все до единого, кто иногда приходил к нам в гости. Подростком, слыша рассказы про отца, я каждый раз задавалась вопросом: почему в этом мире хорошие люди подвергаются избиениям и пыткам и умирают в ужасных муках? Выходит, этот мир уже сам по себе ад? Кто, черт подери, сможет ответить на этот вопрос? Кто-то сказал мне — то ли мама, то ли учитель, то ли другой пастор, близкий друг отца: выучишься, станешь взрослой и все поймешь. И я поверила. Но нынче, столкнувшись с произволом в интернате «Чаэ», я вдруг осознала: повзрослев, ты не получаешь ответа свои вопрос, ты просто-напросто забываешь о нем в житейской суете. Но сейчас я на самом деле хочу найти ответ. В противном случае жизнь моего отца, жизнь Ёнду и ее отца, и твоя, и моя — все наши жизни превратятся в никчемный, засохший комок риса. Я не боюсь бедности и не очень-то страшусь страданий. На пересуды и кривотолки мне тоже плевать — черт с ними, пусть перемывают чужие кости сколько им влезет. Меня пугает другое… Бессмысленность нашего существования, что ли… Я хочу убедиться, что наша жизнь не состоит из одних лишь бездумных действий: есть, пить, копить деньги и их тратить… Мне кажется, смысл жизни в чем-то большем, чем прозябать подобным образом… И если это не так, то я не перенесу этого, дорогой мой учитель Кан.

Морской ветер разгонял туман, разрывая в клочья. Не проронив больше ни слова, они зашли в недорогой ресторан и заказали мэунтхан.

90

Когда они подъезжали к дому Юри, солнечный диск уже сильно перевалил за горизонт. Машину на грунтовой дороге сильно бросало из стороны в сторону, отчего навигатор, закрепленный на лобовом стекле, постоянно падал. С трудом отыскав нужный дом, они впали в ступор. Крыша покосилась и местами обвалилась, ее кое-как затянули полиэтиленом, прижав булыжниками и всяким ненужным хламом. При малейшем дуновении ветра полиэтилен надувался пузырем и хлопал; казалось, подуй ветер посильнее, и он улетит. Со двора вышла ужасно тощая рыжая собака с иссохшими сосками. Похоже, ей нечасто доводилось видеть людей: обойдя их кругом и понюхав воздух, она протяжно зевнула и снова залегла в свою конуру. Дом выглядел совершенно пустым.

— Есть кто-нибудь?

Кан Инхо пришлось сильно склониться, чтобы войти в низкую дверь. Его обдало ужасной вонью — тяжелым запахом больного, уже давно прикованного к постели. И действительно, в темноте он разглядел очертания фигуры лежащего под одеялом человека. В это время на двор зашла сгорбленная почти до земли старуха, держа в руках латунную миску с молодыми кабачками. Когда Кан Инхо и Со Юджин представились, старуха как будто сконфузилась. По правде говоря, Кан Инхо именно тогда догадался, что что-то пошло не так. Вручив привезенный с собой гостинец — свинину с чипсами, они устроились на мару — пристроенной к дому открытой террасе. Со Юджин заговорила первой:

— Вы, наверно, помните, как наш сотрудник приезжал к вам, чтобы подписать обращение в суд. У вас, наверно, сердце рвалось на части, когда вы узнали обо всем произошедшем.

Старуха, вполуха прислушиваясь к ее словам, зашуршала подолом юбки, откуда-то извлекла папироску и зажала ее в зубах. Кан Инхо проворно помог ей прикурить. Старуха сделала глубокую затяжку. Ее морщинистые пальцы напоминали червяков.

— Я — классный руководитель Юри. У меня нет слов, чтобы передать, как я виноват перед вами. Но, знаете Юри потихоньку приходит в себя… В любом случае простите, что так поздно нагрянули с визитом.

Выслушав Кан Инхо, старуха безучастно уставилась в пустоту, а затем открыла рот:

— Мой единственный сын. Сами видите, в какой он состоянии… А невестка мало того, что родила глухонемую, так еще и сбежала. Когда сын был здоров, мы с ним в районном центре держали лавчонку и как-то сводили концы с концами, но потом он слег, работать некому стало, вот и пришлось перебраться в эту глушь. Жизнь превратилась в сплошное мучение, но в день, когда приехал какой-то молодой человек, рассказал, что приключилось с Юри, и попросил поставить подпись на бумагах, я пожалела, что родилась на белый свет, словно с нечистым духом повстречалась.

Губы старухи с зажатой в них папиросой начали подрагивать. В узких щелочках глаз под нависающими сизоватыми веками рыбьей чешуей блеснули слезинки.