Читаем Становление полностью

А мастера не забывали подчеркнуть именно этот принцип преподаваемого ими единоборства: «Нет ничего в мире мягче и слабей воды, но в борьбе с твердым и крепким ничто не в силах ее превзойти и ничто ее не заменит. Человек при рождении нежен и слаб, а когда умирает – тверд и крепок. Все существа – и трава, и деревья при рождении нежны и мягки, а когда гибнут – сухи и ломки. Ибо твердость и крепость – спутники смерти, а нежность и слабость – спутники жизни. Так учил еще великий Конфуций. Вот почему большое и крепкое оказывается внизу, а нежное и слабое – наверху».

И Василий вспоминал переданный отцом рассказ прадеда о полубылинном Олексе, бросившем оземь многопудового монгольского богатыря. Однако сила духа – это сила духа, а прав был и доктор Кано, когда придавал большое значение знанию разных хитростей и уловок, способных физически вывести противника из равновесия.

Василий запоминал: в обороне поддайся нажиму и стяни противника в свою сторону. А если тот тянет на себя, сделай резкий толчок вперед. В атаке толкни противника, а затем, используя его сопротивление, резко потяни в другую сторону. Можно и наоборот – сначала потянуть противника на себя, а затем, также используя его сопротивление, толкнуть в обратном направлении. Если стоишь тесно с противником, резким рывком отрывай его от пола силой ног и всего корпуса.

Совсем интересно стало, когда дело дошло до бросков и захватов. К тому времени питомцы доктора Кано уже не с прежней охотой выбирали себе в партнеры «русского медведя» – он явно наловчился давать сдачи. Многому его научили еще в Киото, в семинарии, разница была в том, что здесь все было классом выше – и сама преподаваемая техника, и мастерство противников. Но еще учитель Сато отмечал, что Вася-сан – способный ученик. Хватало ему и тех качеств, которые считал главными основатель дзюдо: способности к полной самоотдаче, мужества и умения мгновенно принимать решения.

Дни шли, похожие один на другой, когда однажды хмурым февральским вечером его внимание привлек колокольный звон. Мощный колокол собора отбивал удары медленно и печально, роняя звуки, словно слезы. Василий насчитал двенадцать и выбежал из зала, где тренировался, не обращая внимания на возмущенный возглас мастера.

Он остановил пожилого японца, спешившего к собору, и еще не успел задать вопрос, как тот проронил, покачав головой: «Сю-ке Николай…»

«Епископ Николай…» – машинально перевел про себя Василий. Неужели что-то случилось с владыкой? И уже по дороге узнал, что подтвердились самые горькие его опасения.

В миссии было не до него – готовились к последнему прощанию с преосвященным. Но Василия здесь помнили, и понемногу из разговоров он представил себе картину последних дней преосвященного. Добавил несколько скорбных слов и узнавший Василия епископ Сергий. Он помнил этого юношу еще по Киото и знал об особом отношении к нему владыки Николая.

Оказывается, плохо стал себя чувствовать преосвященный еще с конца ноября, как раз в то время, когда так рвалось к нему сердце Василия. Но он продолжал заниматься переводами и, несмотря на приступы в конце декабря и под Новый год, еще отслужил в первый день Рождества свою последнюю литургию и побывал на елке в женском училище при миссии.

В начале января его положили в американский госпиталь Святого Луки. Консилиум врачей поставил неутешительный диагноз: здоровье преосвященного было отягощено многими болезнями. Но и в госпитале он продолжал работу над переводами, а поняв, что дни его сочтены, потребовал выписки из госпиталя и вернулся в миссию. Начав сдавать дела епископу Сергию, он сказал ему: «Роль наша не выше роли сохи. Вот крестьянин попахал, попахал, соха износилась, он ее и бросил. Износился и я. И меня бросят. Новая соха начнет пахать. Смотрите же, пашите! Честно пашите! Неустанно пашите!»

К началу февраля он закончил и собственноручно подписал отчеты миссии за 1911 год.

Третьего февраля после утреннего чая он взял банковскую книжку миссии, чтобы выписать требуемый чек, но выронил перо и произнес: «Так тяжело, как никогда не было. Смотрите, и пальцы уже не слушаются. Нет, кажется, умираю».

Архиепископ Николай Японский скончался 3 февраля 1912 года в семь часов вечера от паралича сердца.

Осиротела Японская православная церковь, еще раз осиротел и Василий Ощепков, потеряв того, кто был его духовным отцом.

Архиепископ Николай родился до того, как была отправлена первая на Земле телеграмма; до того, как Альфредом Нобелем был изобретен динамит и открыта периодическая система элементов Менделеева. Уже за время его жизни появились кино братьев Люмьер и фонограф, паровая турбина и двигатель внутреннего сгорания, а супруги Кюри открыли радиоактивные радий и полоний.

При его жизни XIX век уступил место XX – еще более техногенному и стремительному. Теперь это время продолжало свой бег уже без него, и страна, которой он отдал всю свою деятельную жизнь, неостановимо двигалась к тому, что он, к счастью, уже не увидел – к Перл Харбору и Хиросиме, и только через этот ядерный Апокалипсис – к новому трудному возрождению.