Читаем Сталин полностью

Жуков уловил этот решающий миг. И Сталин понял. Он посоветовался с Шапошниковым и поздно ночью 29 ноября сообщил Жукову, что Ставка приняла решение о контрнаступлении.

Четвертого декабря случилось еще одно столкновение главных действующих лиц войны. В штаб Западного фронта, где Жуков проводил совещание с командующими армиями, позвонил Верховный. Вот как описан этот эпизод в воспоминаниях Рыбина: «Слушая его, Жуков нахмурил брови, побелел. Наконец отрезал:

— Передо мной две армии противника, свой фронт. Мне лучше знать и решать, как поступить. Вы можете там расставлять оловянных солдатиков, устраивать сражения, если у вас есть время.

Сталин, видно, тоже вспылил. В ответ Жуков со всего маху послал его подальше!»⁴⁴³

«Послать подальше» — означает, что Жуков покрыл Верховного матом.

И только через день Сталин первым позвонил Жукову и «осторожно спросил»: «Товарищ Жуков, как Москва?»

Командующий фронтом заверил вождя, что «Москву не отдадим».

Таким образом, очередной инцидент был забыт, он отразился только при награждении: Сталин вычеркнул имя Жукова из списка награжденных за победу под Москвой.

Но ведь если посмотреть на это с точки зрения Истории, то можно сказать, что у Сталина просто не оказалось награды, достойной Жукова, хотя, конечно, Верховный просто помелочился. Жуков тогда одержал две победы: над командующим группой армий «Центр» фон Боком и над самим Сталиным.

Шестого декабря в три часа утра началось наступление. Его результаты были поразительны: слабейшая сторона победила сильнейшую. К началу 1942 года противник был отброшен на 100–250 километров от Москвы. Одновременно на Ленинградском фронте был освобожден Тихвин и пресечена возможность соединения немцев с финнами; на Южном фронте освобожден Ростов-на-Дону, а в Крыму был высажен десант и занят Керченский полуостров.

Удары на севере и юге наносились как вспомогательные, чтобы не позволить немцам перебросить оттуда войска под Москву, и тоже дали хороший результат.

В целом Сталин по итогам Московского сражения в какой-то момент посчитал, что гитлеровские армии, как и наполеоновская в 1812 году, уже обречены и надо форсировать события.

И он перегнул палку, отдав приказ наступать по широкому фронту, на что у армии уже не осталось сил. В реальности возникла ситуация, в которой таилось несколько возможностей, в том числе и ремейк наполеоновского бегства. Но история — это только «черновик будущего», и на этот раз «беловик» оказался иным.

Гитлер приказал армии «обороняться до последнего патрона, до последней гранаты», ибо понял, что при отступлении она развалится. И не будем забывать, что военный потенциал Германии на тот момент был выше советского. И сам Гитлер был вовсе не таким, каким он представлен в мемуарах его генералов. Жуков знал, что говорил, когда дал ему такую характеристику: «Но это был коварный, хитрый, сильный военачальник»⁴⁴⁴.

В канун нового, 1942 года Риббентроп заговорил с Гитлером о мире с Москвой. Гитлер ответил, что это невозможно, речь может идти только о победе.

Пятого января Сталин навязал Ставке план общего наступления: «Чтобы не дать немцам этой передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны».

Жуков стал возражать, предлагал вести наступление только на западном направлении, где немцы еще не успели восстановить боеспособность, но под Ленинградом и на юге этого не делать из-за недостатка сил.

Василевский поддержал Жукова, сказав, что сейчас невозможно укрепить все фронты.

На Сталина это не произвело впечатления.

Жуков считал, что «с общей точки зрения» сталинские идеи были правильны, только оторваны от реальности. Так, фронт крайне плохо снабжался боеприпасами (это в период наступления!), норма расхода на одно орудие была один-два снаряда в сутки.

Широкое наступление началось. Девять резервных армий Ставка рассредоточила по всем фронтам, и в итоге только один Западный фронт под командованием Жукова смог продвинуться на 70—100 километров. Если бы резервы были сконцентрированы здесь, то успех мог бы стать решающим.

Приведем оценки Сталина Жуковым: «В стратегических вопросах Сталин разбирался с самого начала войны. Стратегия была близка к его привычной сфере — политике, и чем в более прямое воздействие с политическими вопросами вступали вопросы стратегии, тем увереннее он чувствовал себя в них.

В вопросах оперативного искусства в начале войны он разбирался плохо. Ощущение, что он владеет оперативными вопросами, у меня лично начало складываться в последний период Сталинградской битвы, а ко времени Курской дуги уже можно было без преувеличения сказать, что он в этих вопросах чувствует себя вполне уверенным.