Читаем Сталин полностью

Гудериан отмечает одно важное обстоятельство: «В ночь с 6 на 7 октября выпал первый снег. Он быстро растаял, но дороги превратились в сплошное месиво, и наши танки двигались по ним с черепашьей скоростью, причем очень быстро изнашивалась материальная часть. Мы повторно обратились с просьбой о доставке зимнего обмундирования, но нам ответили, что оно будет получено своевременно и нечего об этом излишне напоминать. После этого я неоднократно напоминал о необходимости прислать зимнее обмундирование, но в этом году оно так и не было доставлено»⁴³⁰. Он добавляет, что личный состав 48-го танкового корпуса «в пешем строю продвигался по топкой дороге на Дмитриев-Льговский».

На это Жуков в своих мемуарах замечает, что еще Наполеон, «загубивший свою армию», ссылался на русский климат. «Могу еще добавить для тех, кто склонен непогодой маскировать истинные причины поражения под Москвой, что в октябре 1941 года распутица была сравнительно кратковременной. В первых числах ноября наступило похолодание, выпал снег, местность и дороги стали всюду проходимыми. В ноябрьские дни „генерального наступления“ гитлеровских войск температура установилась от 7 до 10 градусов мороза, а при такой погоде, как известно, грязи не бывает»⁴³¹.

Конечно, Гудериан и Жуков говорят о разных периодах, один — об октябрьской погоде, другой — о ноябрьской. Но о том, какой климат в России, немцы знали заранее.

Кроме бездорожья, немецкое наступление приостановила и необходимость воевать с окруженными советскими частями. Их жертвенный героизм стал одним из решающих факторов срыва блицкрига. Так, из больших и малых поражений советских войск, как ни парадоксально на первый взгляд, медленно вызревало гибельное для немцев будущее.

Наступал час откровения. ГКО принял решение о защите Москвы, главный рубеж обороны должен был проходить по Можайской линии. Ставка приказала фронтам перейти к жесткой обороне, не растрачивать силы на бесплодные малые наступательные операции. Однако вскоре Сталин, который все еще продолжал быть апологетом наступательных действий, приказал провести в полосах армий локальные наступления с целью улучшения оперативного положения. В итоге к началу октября советские войска оказались не готовы ни к наступлению, ни к обороне. К тому же все командующие фронтами (Конев, Буденный, Еременко), по точному замечанию генерала армии М. А. Гареева, «повторяли ошибку начального периода войны, когда, стремясь любой ценой остановить противника, все резервные соединения бросали навстречу наступающим группировкам для усиления войск первого эшелона или нанесения контрударов, не заботясь о создании новых оборонительных рубежей в глубине. Весьма нерешительно осуществлялся также маневр войсками, особенно с неатакованных участков»⁴³².

Пятого октября Сталин вызвал Жукова в Москву. Тот смог прибыть только вечером следующего дня. Их разговор обнаруживает перемену в самооценке Сталина: он уже не такой всеведущий вождь, каким был недавно. Маршал вспоминал: «Сталин был простужен, плохо выглядел и встретил меня сухо».

Думается, дело не в простуде. Сталин умел быть обаятельным, когда хотел. Сейчас они встретились после киевского разгрома, об угрозе которого Жуков предупреждал, и Сталин явно испытывал чувство вины. Великие не любят быть кому-либо обязанными или признавать свои ошибки. А ошибок было уже много.

Тем не менее Верховный ничего не сказал про Киев и поведал о сложившейся обстановке: «Я не могу добиться от Западного и Резервного фронтов исчерпывающего доклада об истинном положении дел. А не зная, где и в какой группировке наступает противник и в каком состоянии находятся наши войска, мы не можем принять никаких решений»⁴³³.

Уже после смерти Сталина Жуков так вспоминал разговор с Верховным: «Сталин был в нервном настроении и страшном гневе, говоря со мной, он в самых сильных выражениях яростно ругал командовавших Западным и Брянским фронтами Конева и Еременко и ни словом не упомянул при этом Буденного, командовавшего Резервным фронтом. Видимо считал, что с этого человека уже нечего спросить»⁴³⁴.

Сталин направил Жукова «тщательно разобраться» и приказал звонить ему в любое время.

Вот ведь какая интересная картина! Он вызывает командующего удаленного от Москвы фронта и просит поехать и разузнать, что делается у него под носом вблизи столицы. Это похлеще молотовской дрезины. Выходит, Сталин потерял управление войсками, признался в этом и, похоже, в Жукове видел последнюю надежду. К тому же как раз к вечеру 6 октября замкнулось окружение частей Западного и Резервного фронтов западнее Вязьмы.

На прощание Сталин спросил у Жукова, куда будут направлены немецкие танковые и моторизованные дивизии, которые уходят со стабилизировавшегося Ленинградского фронта.

Вообще-то ответ на свой вопрос Сталин знал.

Жуков сказал, что на московское направление.

И Сталин согласился: да, они там уже действуют.