Читаем Солнечный рубеж. Бином полностью

* * *

Раскачивая фонарные столбы, порывистый ветер неумолимо хлестал зёрнами дождя по оконному стеклу, оставляя на поверхности длинные косые полосы. Облокотившись на подоконник, Турал наблюдал, как капли, стекая по стеклу, друг за другом, повторяли пути своих предшественников. Закрыв глаза, ребёнок лбом прижался к холодному стеклу, произнеся:

– Мой путь будет другим.

– Турал, иди сюда, – позвал его дядя.

Он подошёл, бабушка Амалия, сидевшая рядом с Замилем в коридоре госпиталя, взяла внука за руку и сказала:

– Турал, ты уже взрослый. Мы сейчас зайдём к нему. Если он спросит, ничего ему не говори, просто молчи.

Мальчик, опустив глаза кивнул.

Час назад с ними связались из госпиталя, сказав – Аббас вышел из комы, и состояние его стабильно. После двух суток, показавшихся для них вечностью, они незамедлительно приехали в госпиталь. Они пока не знали, что ответить ему, если он спросит о Марии.

Из реанимационной палаты вышла врач, подойдя к ним, обратилась к Амалии:

– Вы его мама?

– Да, – с волнением ответила она. – Как он?

– Он проснулся. Зовёт вас. Можете пройти.

– Мы можем вместе пройти? – спросил Замиль.

– Да, но ненадолго, он очень слаб. Запомните, кроме тяжёлой черепно-мозговой травмы и ожога лица у него ожог дыхательных путей. Говорить ему трудно и волноваться нельзя.

Он был в палате один. Полулёжа сидел на больничной койке, и был подключён к медицинским аппаратам всевозможными трубками и проводами. Голова забинтована: видны были только похожие на бойницы прорези для глаз и рта.

Бросившись к нему, Амалия взяла его за руку и надрывно всхлипнула:

– Ты звал маму? Я здесь. Сынок, держись, всё будет хорошо.

С трудом разлепив веки, он взглянул на неё сквозь прорези для глаз, затем бросил взгляд на ребёнка за её спиной, у которого была забинтована рука. С недоумением отдёрнул руку, поднёс к лицу и слезящимися глазами всмотрелся в шрам на своей ладони.

Истошно свистя дыханием, с трудом просипел:

– Мария…

Зарыдав в отчаянии, Амалия отступила. К нему, бьющемуся в конвульсиях, склонился Замиль и, хватая его за руку, произнёс:

– Прости, Аббас, но такова воля Всевышнего.

На следующий день его перевели в отделение общей терапии. Ночью того же дня он отправил сообщение Замилю – просил приехать в госпиталь, взяв с собой для него одежду.

Посреди прохладной ночи грузовик Замиля остановился во дворе разрушенного дома.

– Приехали, – убирая руки с руля, произнёс Замиль. Приоткрыв дверь, он хотел сойти.

– Постой, – протянув руку, просипел он. Через прорези в бинтах на голове он смотрел на то, что осталось от дома; руины были окружены ленточным заграждением.

– Ты устал, – сказал Замиль. – К утру, пока тебя не спохватились, ты должен вернуться в госпиталь.

– Я не твой брат, – судорожно простонал он. – Он там, под этими завалами!

– Знаю, – захлопнув дверь, мрачно ответил Замиль. – Эти дни мы были заняты похоронами. Я только вчера из госпиталя забрал одежду, которая на тебе была.

Замиль потянулся к заднему сиденью. Взяв оттуда сумку, положил ему на колени.

Открыв сумку, он увидел на обгоревшей куртке два коммуникатора и паспорт на имя Оливера Миллера, который до этого был спрятан в потайном кармане.

– Сегодня бригада следователей разбирала завалы, – угрюмо продолжил Замиль. – Но раньше них я прошлой ночью нашёл своего брата, – заявил он. – Я никому не сказал, в ту же ночь похоронил его рядом с отцом. Не хотел, чтобы врачи-кяфиры[1], вскрывая его тело, надругались над ним. Об этом знает только моя семья и близкий друг. В ту ночь, когда мы были в госпитале рядом с тобою, моя жена осталась с детьми в доме одна. Ночью она проснулась и обнаружила, что племянник выбежал во двор. Вышла его искать и увидела нечто ужасное. Такое, что до сих пор не может прийти в себя. В этих руинах копались и что-то искали. Ребёнка они не тронули, он ничего не помнит. Они сняли с его ладони повязку. Теперь скажи: какое отношение к нашей семье имеешь ты? На фото в паспорте ты похож на моего брата. Знаю, тебе трудно говорить, но, кто бы ты ни был, тебе придётся объяснить.

Оставшуюся часть ночи они провели в автомобиле. Он с трудом набирал текст на коммуникаторе. Замиль внимательно читал записи, настороженно задавал каверзные вопросы о своей семье, о расположении предметов в доме. На рассвете они уехали на кладбище, затем вернулись в госпиталь.

Его выписали спустя двенадцать дней, и Замиль привёз его домой. У дверей дома протянул ему документы брата, сказав:

– Теперь тебя зовут Аббас, и с этой минуты ты член нашей семьи.

Дети правды не знали, Эмин и Турал встретили его с радостью. Адель покорно приняла решение мужа и относилась к нему с уважением. Амалия, опечаленная потерей сына и невестки, сохраняя траур, промолчала, но его не приняла.

Он почти оправился от травм, говорить ему стало легче, ожоги на лице заживали, щёки покрылись щетиной. Но мрачное состояние не покидало его: прежним он не стал. С именем отца он перенял и его угрюмый характер. Все дни напролёт он проводил с Замилем в автомастерской.

В один из поздних вечеров, когда все легли спать, Замиль у него спросил: