Читаем Солдат императора полностью

Альпы. Альпы, кажется, стали моей судьбой. Никак не отпускал меня этот маленький горный массив. С него началось мое знакомство с Землей. И вот я в третий раз за четыре года пересекаю его по неизменному маршруту Тироль – Италия. Разница лишь в том, что цель путешествия изменилась. Раньше мы ходили в Ломбардию, а теперь нацелились на Рим!

Я сказал «мы»? Я не ошибся. Мы – это армия ландскнехтов, которая протоптала глубокую колею через перевалы. Я, конечно, немного преувеличиваю, но зачастила наша братия в теплые края основательно.

Помню, как в детстве любил бывать в Музее транспорта на Асгоре. Больше тысячи лет назад в городах большой популярностью пользовался забавный способ перемещения, называвшийся «трамвай». Смешные вагончики ходили по рельсам, проложенным, не поверите, прямо по улицам, развозя людей туда-сюда согласно установленным маршрутам.

Маниакальная привязанность к путешествию с фиксированным направлением туда (в Италию) и обратно (в Германию) здорово напоминала старый колесный анахронизм.

Очень мне нравилось рассматривать древние вагоны, похожие на жестяные домики. Самым большим счастьем было забраться внутрь и воображать, как залитый электрическим светом трамвай степенно плыл в ночной темноте.

Современные способы гораздо эффективнее, спору нет.

Но зато какой символизм в этой архаике! Какая смысловая нагрузка! Представляете, за окном дождь и ветер, хмарь и сырость. Темно. Неуютно. А по колее движется сгусток света и тепла, который несет людей строго установленным маршрутом, не сворачивая (куда с рельсов сворачивать?).

По-моему, это лучшая метафора судьбы и оптимистического взгляда на нее.

Оптимизма мне, точнее нам, как раз очень не хватало. И от теплого трамвайчика я бы не отказался. Лучше, конечно, пассажирский конвертоплан, но в контексте ситуации и рельсовый вагон показался бы мне раем.

Как было бы здорово.

Садишься на скамеечку, а кондуктор объявляет по громкой связи: «Следующая остановка Рим. Уважаемые пассажиры, не забывайте свои вещи при выходе из вагона». А потом двери открываются, и вся наша разудалая команда высыпает на тротуары Вечного города, шокируя жителей разнузданным поведением и невероятными шелками нарядов.

Как-то очень живо я себе вообразил такую картину, что невольно расхохотался.

– Чего ржешь? – недовольно спросил кто-то. Усатое лицо было обморожено и шелушилось. Усы заледенели, превратившись в унылые понурые сосульки вместо положенных бравому солдату задорных стрелок барометра, показывающего «ясно».

Прочих деталей было не разобрать из-за густой метели и глубоко надвинутого капюшона.

– А не хрен киснуть, – с деланой бодростью ответил я.

– Ну-ну, – ответил незнакомец, – я уж думал, что ты того, умом поехал. – В голосе его звучал весь пессимизм Вселенной.

Бодрость моя была деланой на все сто процентов. Поганый выдался март. Под стать иному февралю. Собачий холод дополнялся неугомонным ветром, который иногда сменялся бешеным ураганом.

И все время снег.

Снег привносил видимость разнообразия. Разнообразие заключалось в частой и непредсказуемой смене крупных пушистых хлопьев на мелкие ледяные колючки или невообразимую мокрую дрянь, что вмиг облепляла одежду, лошадей, телеги и вообще все, что попадалось под руку.

Или не руку, что там у демонов зимы вместо рук?

Пройти по горам предстояло еще около восьмидесяти миль. По такой погоде и на самой гладкой равнине удовольствие сомнительное, а на крыше мира и подавно. Да вдобавок приходилось волочь за собой понурого коня, следить за тюками со снаряжением, чтобы не намокли (куда там), не ухнули в очередной провал и все такое.

Иногда, гораздо чаще, чем хотелось, мы впрягались в телеги и орудийные лафеты и перетаскивали их через заваленные тропы или ловили на краю ущелий. А ведь не всегда успевали, что и говорить. Сколько телег улетело в воющую бездну?

Даже пушки приходилось бросать, хотя воевать без них совсем несладко.

Ломались оси, ломались колеса, спотыкались кони. Самое прочное – люди – тоже не выдерживали. Холодная пища, холодные ночевки и усталость выкашивали солдат беспощадной косой. Но мы упрямо лезли вперед под издевательский каменный хохот горных пиков, что зло ухмылялись зубастыми ртами разломов и пропастей.

– Ты смотри, знакомые места! – стуча зубами, промолвил Ральф Краузе, когда мы остановились на ночь. – Сколько мы волохаемся? Пятый день? Ну все, самое дерьмо, считай, прошли. Еще два перехода, и мы снова в гостях у итальяшек. Если б не чертова погода, давно б на месте были.

– Ага, – согласился я. – Ты как в целом? – Мне совсем не нравился Ральф в последние дни. Его явно лихорадило, а голос стал тусклым и безжизненным. Он старался не подавать виду, но разве скроешься, когда у тебя зубы пляшут и мелко дрожат руки?

– Да что мне сделается? Вина не осталось?

– Есть маленько. – Я порылся в седельной сумке и достал полупустую флягу: – На, глотни.

– Эх, сварганить бы сейчас глинтвейну. Или пива подогреть.

– Пей, пей. Размечтался. Где здесь дров взять?