Читаем Сократ полностью

В доме глазам Сократа и его молодого друга предстает весьма живописная картина: знаменитые софисты в окружении почитателей из числа афинской аристократической молодежи. «Когда мы вошли, то застали Протагора прохаживающимся в портике, а с ним прохаживались по одну сторону Каллий, сын Гиппоника, его единоутробный брат Парал, сын Перикла, и Хармид, сын Главкона (близкий родственник самого Платона. — И. С.), а по другую сторону — второй сын Перикла, Ксантипп… Те же, что за ними следовали позади, прислушиваясь к разговору, большею частью были, видимо, чужеземцы — из тех. кого Протагор увлекает за собою из каждого города, где бы он ни бывал, завораживая их своим голосом, подобно Орфею, а они идут на его голос, завороженные; были и некоторые из местных жителей в этом хоре. Глядя на этот хор, я особенно восхищался, как они остерегались, чтобы ни в коем случае не оказаться впереди Протагора: всякий раз, когда тот со своими собеседниками поворачивал, эти слушатели стройно и чинно расступались и, смыкая круг, великолепным рядом выстраивались позади него.

Потом «оного мужа узрел я», как говорит Гомер. — Гиппия Элидского, сидевшего в противоположном портике на кресле. Вкруг него сидели на скамейках Эриксимах, сын Акумена (известный врач. — И. С.), Федр мирринусиец (в будущем — ученик Сократа, о нем будет подробнее сказано ниже. — И. С.), …и другие…Он, сидя в кресле, с каждым из них разбирал и обсуждал их вопросы.

«Также и Тантала, да, и его я тоже увидел» (опять цитата из Гомера. — И. С.), ведь и Продик Кеосский прибыл сюда; он занимал какое-то помещение, которое прежде служило Гиппонику клановою. теперь же, за множеством постояльцев, Каллий очистил его и сделал пристанищем для гостей. Продик был еще в постели, укрытый какими-то овчинами и покрывалами… И некоторые другие тоже были там, а о чем они разговаривали, этого я не мог издали разобрать, хоть и жаждал слышать Продика, считая его человеком премудрым и даже божественным; но из-за того, что голос его низок, только гул раздавался по комнате, а слов его уловить нельзя было.

Чуть только мы вошли, как вслед за нами — красавец Алкивиад…и Критий. сын Каллесхра» (Платон. Протагор. 314 с слл.). Не без сожаления прерываем это колоритное описание, заметив напоследок, что последние из упомянутых здесь лиц — Алкивиад и Критий — еще неоднократно будут появляться в нашем дальнейшем повествовании.

Сократ представляет Протагору Гиппократа, но завязывавшийся разговор очень скоро перетекает на гораздо более общие проблемы. Разговор заходит, ни много ни мало, о добродетели и о том, можно ли ей научиться. Протагор утверждает, что можно, Сократ же отрицает это.

Спор продолжается долго («Протагор» — один из крупных платоновских диалогов) и, что бывает у Платона довольно редко, в итоге Сократ не одерживает полной и безоговорочной победы над оппонентом. Диспут кончается, так сказать, вничью. Более того, в конце разговора выясняется, что в его ходе каждый из спорящих радикально меняет точку зрения: «Сократ доказывал невозможность научения добродетели, а теперь сам пришел к выводу, что она есть знание, т. е. нечто доступное изучению; а Протагор, доказывавший, что добродетели возможно научить, пришел к выводу о невозможности такого научения…»^{66}.

Протагор подводит итог: «Я одобряю, Сократ, и твое рвение, и ход твоих рассуждений. Да и я, думается мне, не такой уж дурной человек, а зависти у меня меньше, чем у кого бы то ни было. Я многим говорил о тебе, что из тех, с кем я встречаюсь, я всего более восхищаюсь тобой, особенно между твоими сверстниками. Я даже утверждаю, что не удивился бы, если бы и ты стал одним из людей, прославленных мудростью» (Платон. Протагор. 361 de). Одним словом, соперники расстались добрыми друзьями…

* * *

Горгий (около 480–380 год до н. э.). Уроженец Леонтин — маленького греческого городка на Сицилии. Прожил сто лет или даже несколько больше, причем до конца дней своих сохранял бодрость и силу ума.

Как Протагор в наиболее законченной форме выразил релятивизм софистов, так Горгий — самый яркий представитель свойственного многим представителям этого движения агностицизма. Выше уже говорилось о его трех тезисах, ставивших «тройной заслон» для возможности какого-либо познания.

В принципе не признававший постижения истины, Горгий именно поэтому особенно активно занялся риторикой и внес в ее формирование столь огромный вклад^{64}, что часто (и, пожалуй, справедливо) признается просто-таки ее «отцом».

И это вполне закономерно: риторика в ее софистическом понимании видела в речи не средство выражения истины, а мощный инструмент манипулирования людьми. Примерно в этом духе и выражался сам Горгий: «Искусство убеждать значительно отличается от всех других искусств, так как оно всех их заставляет рабски служить себе добровольно, а не насильно» (Платон. Филеб. 58 а).