Читаем Содержательное единство 1994-2000 полностью

Отношение к своей исторической роли и ее сопряжению с морально-ценностным Абсолютом – вот основная коллизия любого политика, поставленного в ситуацию, близкую к экстремальной. Это отношение не может строиться по принципу "либо-либо". Политик не циник и не моралист. Он и есть то, в чем человечество преодолевает противоречия между цинизмом и морализмом. Он есть мучительный, конкретный в своей практичности и одновременно всеобщий по своему значению, неявный, внутренне противоречивый ответ на вопрос об очень непростом синтезе. Этот ответ и есть выход из тупика, в который загоняет человечество временами дух истории. И выход этот всегда трагичен. Фактически этот выход и есть трагедия. И присущий ей дух музыки одновременно есть дух истории. Политикам эпох величайших испытаний мы только и можем в философском плане порекомендовать как можно глубже прочитать Булгакова и прочитать его не как осуждающую сентенцию, а как Великий упрек. Читайте Булгакова и учитесь! Учитесь не чему-нибудь – а великому стыду поражения. Стыду, в котором автор не отделяет себя от героя, не отделяет художника-творца и творца-политика.

Ибо Булгаков не смог (в отличие от Шолохова – и в этом несопоставимость их художественных дарований) нащупать и обнажить нерв трагедии в том, что происходило у него на глазах. Речь шла не об осанне революционному величию. Речь шла именно о постижении того синтеза, который лежит по ту сторону непримиримого, казалось бы, противоречия между моральной и исторической правотой, между судьбой индивидуума и судьбой коллективной. Проще всего в этом противоречии встать на чью-то сторону. Чуть труднее (но, видит Бог, тоже не так уж трудно) размыть грань между вопиющими непримиримостями. И невероятно трудно проложить дорогу к отрицанию их взаимного отрицания.

Великая правда Булгакова в том, что он сознавал свою неспособность собственными усилиями протоптать этот кошмарный путь. И переложил на высшие силы груз подобной сверхчеловеческой тяжести и ответственности. Сознавая, что подобный "перевод стрелок" не является следованием фундаментальному долгу художника, долгу высшей ответственности человека перед всей совокупностью вселенского бытия, Булгаков страдал. И неискренне просил покоя и только покоя для своего мастера. Страдание это и уловил Сталин. Уловил, видимо, как высший пафос белого движения. Уловил, видимо, еще и в некоей созвучности с собственным мироощущением и мировидением.

Да, в этой ситуации главным действующим лицом ("антагонистом блуда и хаоса") действительно становится только тот, кто аккумулирует в себе сразу и энергии хаоса, и энергии его отрицания. Таким лицом для России действительно стал Ленин. И сколько бы демонического и отторгающего ни было еще обнаружено в этой фигуре (как спекулятивно, так и на уровне правдивых исследований), мы вновь столкнемся здесь с трагической диалектикой, опирающейся на мучительную непростоту синтеза персоналистского и исторического планов бытия в подобные моменты истории. Низвести эту простоту к сентенциям, банальным фиксациям – это значит присягнуть пошлости. Той пошлости, все эманации которой сущностно враждебны трагедии вообще, духу истории и тому, что этот дух выражает. Булгаков ненавидел пошлость, как любой большой художник. И эта ненависть была созвучна его страданию по недостижимости синтеза.

Последователи Булгакова, пользуясь выражением Путина, "замочили" это самое булгаковское страдание "в сортире" шариковщины. И вот теперь элите придется платить по этим счетам. Сколько бы она ни сюсюкала в духе низшей (страдания булгаковского лишенной!) белогвардейщины. Кто придет растаптывать ее, нынешнюю элиту, и насколько этот приходящий будет хуже ее, сколько он принесет с собою новой мерзости… Да, здесь колоссальный резерв для новых рыданий в Ницце, для новых псевдогероев нового псевдо"Бега".

Недавно новый виток саморазоблачения в плане вывода истории за скобку при осуществлении своих морально-этических построений оказался осуществлен через публикацию завещания Плеханова. Если это завещание не фальшивка (а скорее всего это действительно так), то мы снова сталкиваемся здесь с некоей анафемой состоятельности, творимой от лица импотенции.

Решайте проблемы – или идите вон! Вот он, голос истории. И не умиляйте нас своими добродетелями! Не пугайте противоположными свойствами тех, кто вас устраняет. В дантевском аду нет места политической импотенции. Но в аду России это место – в самом низу, в самом центре Проклятости, в центре Инферно.

Третий сценарий, который более чем возможен, – рассыпание общества.