Читаем Содержательное единство 1994-2000 полностью

В том-то и рискованность темы, что соприкасающийся с ней нормальный гражданин страны вначале обычно внутренне отрицает само наличие процессов, задаваемых данной тематикой. Отрицает просто в силу того, что их признание означает для него как гражданина необходимость глубоко пересмотреть весь подход к историческому процессу, к истории как таковой. Если в дальнейшем данный гражданин (допустим, читающий данный очерк) все же соглашается на такую небезболезненную для него ревизию самой исторической парадигмы, то он требует конкретизации, верификаций, как это называют в естественных науках. Проще – фактических подтверждений, апеллирующих к сюжетам из реального опыта. Причем к таким сюжетам, которые могут быть доказательны по части невыдуманности. Если же, наконец, эти сюжеты доказаны, каким-то образом подтверждена их несомненная невыдуманность, то входящий в сферу этих рефлексий Посторонний (а именно ему подобные рефлексии адресованы) задаст "последний и убийственный" вопрос: "А кто вы такие, если вы все это знаете? И как мне к вам относиться?"

Так зачем дожидаться этого вопроса, продираясь сквозь несколько уровней непонимания? Придется затратить несколько страниц на объяснения, перед этим заранее принеся извинения за их чрезмерную, но вынужденную спецификой темы автобиографичность. Тем более, что эти объяснения – в заданном нами формате диалога – тоже относятся к существу дела.

Необходимое лирическое отступление

Я вырос в московской гуманитарной семье. Мой отец – историк, специалист по новой и новейшей истории. Долгое время заведовал кафедрой новой и новейшей истории Московского областного педагогического института. На этой кафедре учились или защищались многие ответственные работники 60-70-80-х годов. В том числе и ответработники КГБ СССР (включая совсем высоких чинов типа С.Цвигуна). Но не могу сказать, что это наложило хоть какой-то отпечаток на сферу моих интересов или жизненных представлений. Если что и оставило глубокий след, то это та граничащая с жесткостью настойчивость, с которой моя мать отфутболивала подарки высокопоставленных заочников своему (чаще всего искренне любимому в силу своей глубокой заинтересованности в студентах и аспирантах) руководителю дипломов и диссертаций.

Особенно запомнился один тяжелый и, видимо, особо ценный ковер (кажется, турецкий), который мать не только вынесла из нашей квартиры, но и порывалась радикальным способом транспортировать вниз с пятого этажа. В целом же к дипломникам и аспирантам (разумеется, заочным), работавшим в спецведомствах СССР, в моей семье не было никакого особого отношения – ни со знаком минус, ни со знаком плюс. Оценивали по человеческим качествам. Этот умный и симпатичный, этот симпатичный, но не ахти, и так далее.

Этот принцип именно нейтрального отношения к спецведомственной принадлежности той или иной личности я воспринял с раннего детства. Никогда не впадал в позитивный экстаз: "Чекисты! Разведчики!" Но никогда не кидался и в другую крайность: "Опричники! Стукачи! Палачи!"

В моей семье отношение к советской власти было тоже весьма и весьма сдержанным. Но именно сдержанным, без малейшего впадания в упоение или негативизм. "Мама, почему ты не вступаешь в партию?" Ответ: "А почему верблюд не ест селедку? Не хочет и не ест". "А как же отец? Он же партийный?" Ответ: "Так он когда вступал? В 1941! Тогда каждый, кто не вступал, – это трус". Вопрос: "А ты в 1941-м?" Ответ: "Да, был момент… Сентябрь 1941-го. Дура парторгша выступает и говорит, чтобы никто не выходил из аудитории, потому после завершения студенческого собрания всех без ограничений будут принимать в партию. Помню, слишком многие валом повалили до конца собрания через дверь в верхней части амфитеатром выстроенной аудитории. Было очень противно. Настолько, что я пошла записываться в партию. Думаю – вступлю назло этим трусам. Иду вниз, и вдруг передо мной, как в галлюцинации, крупным планом все омерзительные выступления Вышинского. И я прошла мимо… через нижний центральный вход".

Мой дед по матери был уничтожен в 1937 году – и как командир Красной армии, и как белый офицер, и как сын предводителя дворянства Смоленской губернии, и как муж представительницы совсем маститых семей империи. Кто знает, за что тогда уничтожали данного конкретного без всяких политических амбиций представителя бывших? Мать этого Сталину не простила. На похороны Сталина пошла, чтобы увидеть, как умер враг. И чуть не погибла в давке. Похороны Сталина помню по принесенным в дом особо вкусным конфетам и праздничной обстановке. Правда, бабушка плакала. "Мама, почему бабушка плачет?" Жесткий ответ: "Она всегда плачет, когда слышит похоронную музыку".