Читаем Смертельные враги полностью

— Пусть будет так, о короле Франции, — снизошел Эспиноза. — Разве не он — ваш хозяин?

— Да это верно, я — посланник короля Франции. И все-таки король мне не хозяин.

Эспиноза и Филипп переглянулись с изумлением, которое они даже не пытались скрыть, и одна и та же мысль пришла им в голову: «Он, вероятно, сумасшедший?»

А Пардальян, прочтя эту мысль на их растерянных лицах, лукаво улыбнулся. Однако он был по-прежнему напряжен как натянутая струна и готов ко всему, ибо чувствовал, что происходящее в любой момент может обернуться трагедией.

Наконец Эспиноза пришел в себя и тихо произнес:

— Если, по-вашему, король вам не хозяин, то кто же он для вас?

Пардальян поклонился с независимым видом:

— Это друг, к которому я испытываю симпатию.

Шевалье произнес нечто чудовищное, нечто невероятное! Эти слова, сказанные таким людям, как Филипп II и его великий инквизитор, представлявшими власть в ее абсолютном виде, казались вершиной глупости.

Однако самое удивительное заключалось в том, что Эспиноза, бросив мимолетный взгляд на лицо шевалье, которое светилось умом и отвагой, и оценив этого человека, сознающего свою силу, воспринял его слова как совершенно естественные, и, в свою очередь, отвесив поклон, заявил:

— Судя по вашему виду, сударь, у вас и вправду не может быть другого хозяина, кроме вас самого, и дружба такого человека, как вы, есть дар достаточно ценный, чтобы почтить ею даже короля.

— Ваши слова трогают меня тем более, сударь, что насколько я могу судить по вашему виду, вы тоже не расточаете понапрасну знаки своего уважения, — сказал Пардальян.

Эспиноза быстро взглянул на него и одобрительно и чуть заметно кивнул головой.

— Однако вернемся к цели вашей миссии; Его Величество не отказывается удовлетворить переданную вами просьбу. Но вы должны понимать, что столь важный вопрос может быть разрешен лишь после напряженных размышлений.

Отведя на время грозу, Эспиноза вновь отошел в тень, оставив королю возможность продолжать беседу в указанном им направлении. Филипп же, понимая, что, по мнению инквизитора, время прервать переговоры еще не настало, добавил:

— У нас есть свои соображения.

— Именно эти соображения, — сказал Пардальян, — и было бы интересно обсудить. Вы мечтаете сесть на французский трон, выдвигая в качестве предлога ваш брак с Елизаветой Французской. Такое право будет внове для Франции: вы забываете, сир, что для признания этого права вам понадобился бы закон, принятый по всей форме. Но наш парламент никогда не примет подобный закон.

— Откуда вам знать?

Пардальян пожал плечами:

— Ах, сир, уже несколько лет ваши агенты, желая добиться этой цели, разбрасывают золото направо и налево. И что же, вы стали ближе к престолу Франции?.. Каждый раз вы сталкивались с сопротивлением парламента… Вам никогда не сломить этого сопротивления.

— А кто вам сказал, что у нас нет других прав?

— Пергамент госпожи Фаусты?.. Ну что ж, поговорим об этом документе! Если вам удастся завладеть им, сир, обнародуйте его, и я могу вам поручиться, что в тот же миг Париж и Франция признают Генриха Наваррского.

— То есть как? — удивленно спросил Филипп.

— Я вижу, сир, — холодно сказал Пардальян, — что ваши агенты плохо информируют вас о состоянии умов в нашей стране. Франция устала подвергаться бесстыдному и безудержному разбою и грабежу со стороны горстки честолюбивых безумцев. Франция стремится к тишине, покою, к миру, наконец. И чтобы получить этот мир, она готова принять Генриха Наваррского, даже если он останется еретиком… и тем более она примет его, если он согласится принять католичество. Король еще колеблется. Обнародуйте этот пресловутый манифест, и его колебаниям придет конец; чтобы добиться своего, он отправится к мессе, и тогда Париж откроет ему ворота, а Франция станет радостно приветствовать его.

— Таким образом, вы считаете, что у нас нет никаких шансов на успех наших планов?

— По-моему, — безмятежно сказал Пардальян, — вы и впрямь никогда не будете королем Франции.

— Почему же? — тихо спросил Филипп. Пардальян пристально посмотрел на него своими ясными глазами и отвечал с невозмутимым спокойствием:

— Франция, сир, — страна света и радости. Прямодушие, верность, отвага, щедрость — все эти рыцарские чувства так же необходимы там для жизни, как воздух, чтобы дышать. Это живая, темпераментная страна, открытая для всего благородного и прекрасного, она стремится к любви, то есть к жизни, и к свету, то есть к свободе. Чтобы править в такой стране, король должен соединять в себе множество качеств, он должен быть красив, любезен, храбр и великодушен, как никто.

— Так что же? — искренне удивился Филипп. — Разве я не могу стать таким королем?