Читаем Смертельные враги полностью

— Вы, сир? — и Пардальян принял изумленный вид. — Но ведь там, где вы проходите, начинают пылать огромные костры, жадно пожирающие человеческую плоть. И вы ни за что не захотите расстаться с вашей инквизицией — этой мрачной властью ужаса, которая стремится управлять всем, даже мыслью. Посмотрите на себя, сир, — разве одного вашего строго-величественного вида будет недостаточно, чтобы заставить погрустнеть самых веселых и самых радостных людей на свете? Ведь во Франции известно, какое правление вы установили во Фландрии. Франции, этой стране радости и света, вы принесете лишь мрак и смерть… Даже камни сами собой поднимутся с земли, чтобы преградить вам дорогу. Нет, сир, все это, может, и годится для Испании, но Франция никогда этого не примет.

— Вы жестоки в вашей откровенности, сударь, — проскрежетал Филипп.

Пардальян принял простодушно-удивленный вид, что он делал всякий раз, когда собирался сказать нечто из ряда вон выходящее.

— Почему? Я говорил с королем Франции с той же самой откровенностью, которую вы расцениваете как жестокую, и он ничуть не оскорбился… напротив… По правде говоря, вряд ли мы с вами сможем понять друг друга, — мы говорим на разных языках. А с Францией так будет всегда: вы не будете понимать ваших подданных, они же не будут понимать вас. А потому лучше всего вам оставаться тем, что вы есть сейчас.

На мертвенно-бледном лице Филиппа появилась улыбка.

— Я обдумаю ваши слова, поверьте мне. А пока я хочу оказать вам все знаки внимания, подобающие человеку ваших достоинств. Будет ли вам угодно присутствовать на завтрашнем воскресном аутодафе?

— Тысяча благодарностей, сир, но подобные зрелища внушают отвращение моей слишком нервной натуре.

— Мне очень жаль, сударь, — сказал Филипп с искренней любезностью. — Но, в конце концов, я желаю развлечь вас, а не навязывать зрелища, которые подходят нам, испанским дикарям, но наверняка могут оскорбить вашу изысканную французскую чувствительность. Испытываете ли вы подобное же отвращение к корриде?

— Вот к ней — нет! — ответил, не моргнув глазом, Пардальян. — Признаюсь даже, я был бы не прочь посмотреть на этот самый бой быков. Мне уже довелось слышать о знаменитейшем тореадоре Андалузии, — добавил он, пристально глядя на короля.

— Эль Тореро? — спокойно спросил Филипп. — Вы посмотрите на него… Я приглашаю вас на корриду послезавтра, в понедельник. Вы увидите необычайное зрелище, которое, я уверен, удивит вас, — продолжал Филипп, и его странная интонация насторожила Пардальяна так же, как незадолго перед тем она поразила Фаусту.

Тем не менее шевалье ответил:

— Благодарю Ваше Величество за оказанную мне честь и не премину посетить столь любопытное зрелище.

— Ну что ж, господин посланник, я сообщу вам свой ответ на просьбу Его Величества Генриха Наваррского… И не забудьте о корриде в понедельник. Вы увидите нечто любопытное… очень любопытное…

«Ого, — подумал Пардальян, склоняясь в изящном поклоне, — уж не кроется ли тут какая-нибудь ловушка, предназначенная для меня?.. Проклятье! Но кто сказал, что этот мрачный деспот заставит меня отступить?!»

Он выпрямился; глаза его блестели.

— Я ни в коем случае не забуду, сир!

А про себя подумал: «Но и ты не забудешь те несколько истин, которые я тебе преподал».

И решительным шагом Пардальян направился к двери.

За ним, повинуясь властному жесту Филиппа II, последовал Красная Борода.

Проходя мимо своего хозяина, Красная Борода на миг остановился.

— Накажи его, высмей перед всеми… но не убивай, — прошептал король.

Гигант вышел вслед за шевалье, бормоча:

— Черт бы побрал королевские капризы! Ведь так легко было схватить его за шею и придушить, как куренка!.. Или вот еще хороший способ чисто сделать работу: один славный удар кинжала, а то и шпаги… Наказать его! Ну, это еще куда ни шло, я, слава Богу, знаю, как за такое взяться… Но высмеять?.. Разрази меня гром, что бы такое придумать?

Когда Красная Борода вышел, король тотчас же поднялся, встал за тяжелой парчовой портьерой, легонько толкнул дверь и принялся через щель внимательно наблюдать за происходящим.

Шевалье, казалось, и не подозревал, что за ним по пятам следует зловещая тень. Приемная, где он оказался, была огромным залом с длинными скамьями, которые тянулись вдоль стен. Зал этот был заполнен дворянами, состоящими на королевской службе, дежурными офицерами, лакеями в сверкающих ливреях (торопливые и озабоченные, они сновали взад-вперед) и неподвижными слугами, стоявшими у дверей и сжимавшими в руках эбеновые палочки. Некоторые придворные сидели на скамьях, другие прохаживались мелкими шажками, третьи, собравшись в оконных нишах, оживленно беседовали.