Читаем Смертельные враги полностью

Повернувшись к Фаусте, король спросил ее с галантным видом и почему-то весьма зловеще:

— Вы не знаете Эль Тореро, сударыня? Это первейший тореадор Испании. Он действует по-новому, это в своем роде художник. Его обожает вся Андалузия. Известно ли вам, что такое бой быков? В любом случае я оставлю вам место на своем балконе. Приходите, вас ожидает любопытное зрелище… Вы никогда не видели ничего подобного, — настаивал он все с той же интонацией, уже прежде поразившей Фаусту.

Его слова сопровождались прощальным жестом, любезным ровно настолько, насколько вообще могла быть любезной подобная личность.

Фауста поднялась и сказал просто:

— Я с радостью принимаю ваше приглашение, сир.

В это время отворилась дверь и лакей объявил:

— Господин шевалье де Пардальян, посланник Его Величества короля Генриха Наваррского.

И в то время как Фауста невольно застыла на месте, в то время как король впился в нее глазами с той настойчивостью, которая приводила в трепет самых бесстрашных и самых знатных людей его королевства, а великий инквизитор, по-прежнему скрывшись в оконной нише, бесстрастный и спокойный, краешком глаза следил за ней с неослабным вниманием, шевалье приближался ровным шагом, высоко подняв голову, смотря не столько на короля, сколько прямо перед собой. С простодушно-наивным видом, скрывавшим его истинные чувства, он остановился в четырех шагах от короля и поклонился со свойственным ему горделивым изяществом.

Весь этот огромный торжественный зал, вся обстановка королевского дворца не произвели на Пардальяна ровно никакого впечатления. Глядя на Филиппа, шевалье думал: «Черт возьми! И вот это — государь?! Вот это — властелин полумира?! Как же я был прав давеча, утверждая, что король Испании — весьма жалкая особа».

Беглая улыбка коснулась его насмешливых губ, а быстрый взгляд скользнул по Красной Бороде, который застыл у окна, и по Эспинозе, стоявшем ближе к нему.

Увидев его спокойное, едва ли не веселое лицо, шевалье прошептал:

— Да, вот настоящий соперник, с которым мне придется бороться. Только его и следует опасаться.

Эспиноза, весьма внимательный наблюдатель, тем не менее не смог бы сказать, адресовался ли поклон этого чрезвычайного посланника королю, Фаусте, вперившей в него горящий взор, или же ему самому.

И великий инквизитор, со своей стороны, прошептал:

— Вот человек!

Его спокойные глаза, казалось, оценили поочередно Фаусту и Филиппа, затем вновь устремились на Пардальяна; на лице его промелькнула почти неуловимая гримаса, словно говорившая:

— К счастью, здесь есть я!

И он еще теснее прижался к оконному переплету, стараясь быть как можно менее заметным.

Пардальян же, склоняясь в поклоне с той прирожденной, хотя и несколько высокомерной элегантностью, которая уже сама по себе являлась кричащим нарушением строжайшего испанского этикета, мысленно говорил: «Ага, ты пытаешься заставить меня опустить глаза!.. Ага, ты снял шляпу перед госпожой Фаустой и опять надел ее, принимая посланника французского короля!.. Ага! Ты приказываешь отрубить голову смельчаку, осмелившемуся заговорить с тобой без твоего дозволения!.. Черт! Тем хуже для тебя…»

И стремительно шагнув к медленно удалявшейся Фаусте, он воскликнул с той обезоруживающе наивной улыбкой, из-за которой подчас было непонятно, говорит ли он серьезно или шутит:

— Как! Вы уходите, сударыня!.. Останьтесь же!.. Коли случаю было угодно свести нас троих всех вместе, то мы, надеюсь, сможем немедля уладить все наши дела.

Эти слова, произнесенные с сердечной простотой, произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

Фауста застыла как вкопанная и обернулась, глядя поочередно то на Пардальяна — причем так, словно она не была с ним знакома, — то на короля, который, как она предполагала, вот-вот должен был отдать приказ об аресте наглеца.

Король сделался смертельно бледным; в его серых глазах сверкнула молния, и он посмотрел на Эспинозу, будто спрашивал: «Что это за человек?»

И даже Красная Борода весь напрягся, поднес руку к эфесу шпаги и приблизился к королю, ожидая приказания немедля пустить ее в ход.

В ответ на немой вопрос своего повелителя Эспиноза пожал плечами и чуть шевельнул рукой, что означало:

— Я вас предупреждал… Оставьте его… Настанет пора, и мы все сделаем как надо.

Король Филипп, следуя совету своего инквизитора, и безусловно (хотя и против воли), заинтересованный блистательной отвагой и дерзостью этого безумца, столь мало походившего на его придворных, вечно согнутых перед ним в поклонах, Филипп смолчал, но про себя подумал: «Посмотрим, как далеко зайдет дерзость этого французишки!»

Его взгляд по-прежнему оставался пронзительные, но из безразличного он теперь стал зловещим.

Фауста, позабыв, что она откланялась, позабыв о самом короле, устремила на Пардальяна решительный взгляд, готовая принять его вызов, — и однако душа ее была столь возвышенна, что в то же время она восхищалась Пардальяном.

Восхищение же Эспинозы выразилось в следующем размышлении: «Нужно, чтобы этот человек во что бы то ни стало оказался на нашей стороне!»