Читаем Смертельные враги полностью

Время от времени сквозь толпу ловко проскальзывал какой-нибудь паж, на которого никто не обращал внимания. Иногда зал медленно, чинно пересекал священник. Но перед ним, будь то простой монах или епископ, все расступались и сгибались в поклонах, ибо король требовал от всех — и от грандов, и от мелкой сошки — глубочайшего уважения к любому служителю церкви. А поскольку король первым подавал пример, каждый, желая быть на хорошем счету, старался превзойти в этом Его Величество.

В одной из оконных ниш Пардальян увидел знакомые лица и прошептал:

— Смотрите-ка! Три бывших охранника Генриха Валуа! Они, по-видимому, дожидаются свою хозяйку, достойную Фаусту. Но я не вижу ни славного Бюсси, ни замечательного во многих отношениях племянника господина Перетти.

В этой передней, где толпилось множество людей, слышался лишь неясный шепот и приглушенный звук шагов. Возникало ощущение, что вы находитесь в церкви. Ни у кого здесь не хватило бы смелости заговорить громко.

Имея вид человека совершенно нелюбопытного, шевалье, однако, был крайне любопытен и потому несколько раз обошел весь зал. Внезапно он заметил, что над толпой, еще секунду назад сдержанно-шумной, теперь повисла гробовая тишина. И — вещь еще более странная — прекратилось всякое движение в зале. Казалось, все присутствовавшие окаменели, так что Пардальян шел словно среди статуй.

Объяснение сего феномена было, однако, очень простым.

Красная Борода все раздумывал, что бы такое сделать, дабы хорошенько высмеять Пардальяна перед всеми, кто находился в приемной. А поскольку он никак ничего не мог надумать, то пока просто-напросто шел за шевалье след в след. Правда, его уловку быстро заметили. И тогда по всему залу от одного человека к другому, прошелестел шепот: сейчас что-то случится. Что именно? Никто не знал, но каждый хотел видеть и слышать. Все умолкли и застыли в предчувствии задуманного спектакля — то ли комедии, то ли трагедии.

Посреди всеобщего молчания и неподвижности Пардальян оказался той точкой, где скрестились все взгляды.

Впрочем, его, по-видимому, это ничуть не смутило; неторопливым шагом он двинулся к выходу.

Перед дверьми застыл навытяжку, словно на параде, офицер, вооруженный шпагой. Красная Борода за спиной Пардальяна повелительно махнул рукой. Офицер, вместо того, чтобы посторониться, перегородил шпагой дверь и сказал, впрочем, весьма вежливо:

— Здесь проход запрещен, сударь!

— А! — отозвался Пардальян. — В таком случае, окажите мне любезность — объясните, где я смогу выйти.

Офицер сделал неопределенный жест, указывавший на все выходы сразу и ни на один в отдельности.

Пардальяна, казалось, это вполне удовлетворило — он ничего не сказал и, по-прежнему притягивая к себе все взоры, решительно направился к другой двери. Там он наткнулся на лакея; как и офицер, тот преградил ему дорогу своей эбеновой палочкой и очень вежливо, с нижайшим поклоном, сказал, что здесь пройти нельзя.

Пардальян легонько нахмурился и бросил через плечо взгляд, который навел бы Красную бороду на самые невеселые размышления, если бы тот сумел на лету перехватить его.

Но Красная Борода ничего не заметил. Желая высмеять шевалье, он все искал, что бы такое придумать, и ничего не мог найти.

Пардальян огляделся и тихонько выругался:

— Клянусь Пилатом, по-моему, эти титулованные лакеи смеются надо мной!

И продолжал, ехидно улыбаясь:

— Смейтесь, надутые спесивцы, смейтесь!.. Сейчас ваши улыбки превратятся в гримасы, зато уж я-то насмеюсь вдоволь.

Все с той же невозмутимостью он возобновил свое шествие по залу и вскоре оказался — случайно или намеренно — неподалеку от охранников Фаусты.

Монсери, Шалабр и Сен-Малин без колебаний приблизились к нему, изысканно приветствуя шевалье, который ответил им не менее галантно; любезно улыбаясь, но едва слышными голосами, они быстро обменялись несколькими фразами:

— Господин де Пардальян, — сказал Сен-Малин, — вы, конечно же, догадываетесь — мы имеем поручение убить вас… что мы и сделаем, как только нам представится такая возможность.

— Впрочем, весьма о том сожалея, — добавил Монсери вполне искренне.

— Ибо мы прониклись к вам величайшим уважением, — добавил Шалабр, отвесив безупречный поклон.

Пардальян, улыбаясь, ответил тем же.

— Но, — продолжал Сен-Малин, — нам кажется, что вас хотят здесь выставить… на посмешище. Я прошу прощения за это слово, сударь, я не желаю обидеть вас, я всего лишь называю вещи своими именами.

— Так скажите же, в чем дело, господа, — любезно отозвался Пардальян.

— Дело вот в чем, сударь, — сказал Монсери, всегда бывший самым горячим из всей троицы, — мысль о том, что на наших глазах станут потешаться над нашим соотечественником, а мы безропотно снесем все эти насмешки, невыносима для нас.

— Особенно если соотечественник — такой благородный человек, как вы, сударь, — подчеркнул Сен-Малин.

— И?.. И что же вы решили, господа? — Пардальян напрягся, как и всегда в минуты большого волнения.

— Черт подери! — сказал Шалабр, многозначительно похлопывая ладонью по эфесу шпаги. — Мы решили преподать этим пропахшим луком наглецам урок, которого они заслуживают.