— Сударыня, — произнес он, заикаясь, — я не знал… Вы же не спрашивали…

Неимоверным усилием воли Фауста взяла себя в руки. Ее черты вновь приняли безмятежное выражение, а на лице читались, как обычно, спокойствие и сила. Она медленно села и, облокотившись о стол, обхватив подбородок ладонью, устремив взор в никуда, принялась размышлять. Она, казалось, вовсе забыла о присутствии Центуриона, а тот, безмолвный, чуть дыша, почтительно оберегал ее раздумья.

Наконец она подняла голову и произнесла очень спокойно:

— Вы и впрямь не могли ничего знать. А теперь — рассказывайте.

Глава 22

КАРЛИК ДЕЙСТВУЕТ

Мы вынуждены на короткое время вернуться к одному из действующих лиц данного повествования, чьи поступки требуют нашего внимания тем более, что, возможно, благодаря им нам удастся разгадать весьма пока еще загадочный характер этого скромного персонажа.

Итак, карлик Эль Чико — а именно о нем мы собираемся говорить — выдвинулся теперь на место главного героя.

Но почему бы и нет? Почему бы несчастному карлику и не получить право на отдельную главу? Разве он не имеет права на почести, выпадающие обычно на долю тех, кто привычно выступает на первых ролях?

Эль Чико — несколько уменьшенная копия взрослого человека, причем человека весьма грациозного; мы уже слышали как Фауста, знающая в этом толк, говорила ему, что при своем маленьком росте он красив. Пожалуй, о нем не скажешь, что он хрупкий — его всегда заставляли трудиться, но все-таки он слаб, как ребенок, каковым и является по своему росту. Он находится в самом низу общественной лестницы — ведь он всего-навсего горемычный коротышка, круглый сирота, воспитанный Бог весть как и Бог весть кем, появившийся Бог весть откуда, ютившийся Бог весть где; один Господь знал, чем жил карлик — он просил подаяние, не гнушался ради добычи пропитания и некими подозрительными делишками, но все же, вопреки всему, обладал чувством собственного достоинства и бессознательной гордостью.

Учтите, читатель, что мы не заблуждаемся относительно характера маленького человечка. Мы проникли в самые тайники его души и теперь описываем его мысли и поступки с той беспристрастностью, которая всегда была нам присуща. Читатель сам должен решить нравится или нет ему наш герой; мы настолько уважаем читателя, что не посмеем, разумеется, навязывать ему свое мнение.

Итак, Эль Чико выбежал из кабинета Фаусты. Он был, как мы отметили, вне себя от радости или горя, ибо, по правде говоря, невозможно было решить, какое из этих двух чувств в нем возобладало. Вероятнее всего будет предположить, что радость странным образом смешалась с горем.

Он устремился, по-прежнему бегом, в глубь сада, туда, где протекала река. Судя по всему, он прекрасно ориентировался в этом лабиринте аллей и рощиц, ибо, несмотря на густой ночной мрак, еще более непроницаемый из-за многочисленных деревьев, двигался без малейших колебаний, ступая с совершенной уверенностью и кошачьей ловкостью и избегая всякого шума, способного выдать его присутствие.

Достигнув кипарисов, Чико вскарабкался на один из них с проворством, говорившим о привычке к такого рода упражнениям, и добрался до конуса темной зелени — его маленький рост позволял ему легко спрятаться среди листьев. Очевидно, у него был здесь тайник, известный лишь ему одному да птицам, обитавшим в этих местах, так как он быстро избавился от мешочка, каковым был обязан щедрости Фаусты, и стремительно скользнул вниз по стволу.

Теперь, уже не торопясь, с серьезным и задумчивым видом, он прошел вдоль ряда деревьев и вновь остановился перед молодым кипарисом — случаю было угодно, чтобы тот несколько отступил от своих собратьев и вырос неподалеку от стены. Это дерево было замечательной естественной лестницей, словно специально приготовленной, чтобы преодолевать воздвигнутое людьми препятствие.

Взобравшись на дерево, Эль Чико оказался над стеной. Потом он слегка раскачал тонкий ствол и с ловкостью и гибкостью молодого животного прыгнул на гребень стены. Повиснув на руках, он осторожно соскочил на землю по ту сторону ограды.

Отойдя на несколько шагов, он уселся на жесткую высокую траву, порыжевшую от горячего испанского солнца и совершенно скрывавшую его. Скрестив по-турецки ноги, карлик оперся локтями о колени, уронил голову на руки и долго сидел так в неподвижности.

Быть может, он думал о чем-то своем. Быть может он послушно выполнял приказ, полученный им в доме у кипарисов. Быть может, наконец, он просто-напросто заснул.

В полночь отдаленные звуки монастырского колокола, размеренно и торжественно ронявшего во мрак свои удары, вывели Эль Чико из оцепенения.

Приблизительно в это же время Фауста с идущим впереди нее Центурионом спустилась в подземелье своего таинственного загородного дома.

Эль Чико поднялся, отряхнулся и громко произнес:

— Смотри-ка! Уже пора!.. Вперед!

И он пустился в дорогу — медленным шагом, обходя поместье кругом и вовсе не пытаясь скрываться. Можно было даже подумать, что он стремится привлечь к себе внимание — так он шумел и топал.