Читаем Смертельные враги полностью

Фауста, по-прежнему невозмутимая, по-видимому, не замечала этого волнения, превратившегося уже почти в помешательство. Знаком велев ошеломленному Христофору следовать за ней, она вернулась в пещеру. Охваченный сильнейшим ужасом, который полностью парализовал все его мыслительные способности, Центурион даже не заметил, как Фауста, приведя в действие вторую скрытую пружину, закрыла дверь, впустившую их сюда.

— Через эти отверстия, — спокойно проговорила она, — не только отлично видно, как вы сами могли убедиться, но еще и отлично слышно все, что здесь говорится. Благодаря этому углублению я, втайне от всех, присутствовала на двух последних заседаниях, состоявшихся в этом зале… Следует ли мне добавлять, что я знаю ваш секрет?

Центурион рухнул на колени, уткнулся лицом в песок и прохрипел:

— Сжальтесь, сударыня!

Фауста кинула на жалкое создание, пресмыкающееся у ее ног, взгляд, исполненный величественного презрения, и больно ткнула Христофора носком туфельки.

— Вставайте! — произнесла она сквозь зубы. — Не думаете же вы, что я взяла вас к себе на службу для того, чтобы немедленно предать в руки инквизиции?

Одним прыжком Центурион вскочил на ноги. Если раньше он чуть не лишился чувств от страха, то теперь едва не потерял сознание от радости.

— Так вы не собираетесь выдавать меня? — пролепетал он.

Фауста пожала плечами.

— Вы помешались от ужаса, — сказала она холодно.

И проговорила угрожающе:

— Берегитесь! Я не потерплю рядом с собой труса.

Центурион издал громкий вздох облегчения и, выпрямившись, воскликнул:

— Клянусь Господом Богом! Я не трус, сударыня, и вам это отлично известно! Но каков же был мой ужас, когда я решил, что вы собрались выдать меня.

И очередной раз вздрогнув, он добавил:

— Я тайный агент святой инквизиции и слишком хорошо знаю, на какие чудовищные муки обречены те, кто предает ее. Клянусь вам, что и не будучи трусом, можно сойти с ума при одном только упоминании об этих пытках. Уготованное мне в случае измены делу матери-церкви превосходит все, что может вообразить человеческий ум, и потому я без малейших колебаний заколол бы себя на ваших глазах, лишь бы избежать грозящей мне ужасной участи.

Фауста взглянула на него. Центурион вновь обрел все свое хладнокровие и явно был искренним.

— Ну что ж, — сказала она, смягчившись, — я прощаю тебе твой ужас перед пыткой. Я также прощаю тебя за то, что ты захотел скрыть от меня вещи, интересовавшие меня. Но чтобы это было в последний раз! Служба принцессе Фаусте должна быть для тебя превыше всего, даже превыше интересов твоего короля и святой инквизиции. Тебе не следует оценивать события, в которые ты можешь быть вовлечен. Ты просто должен докладывать мне обо всем, что ты видишь, слышишь, делаешь, и даже обо всем, что ты думаешь… А уж мое дело понять, какую выгоду можно извлечь из твоих докладов. Ты принадлежишь мне и будешь — с пользой для меня — предавать тех, кто использует тебя… однако не вздумай предать меня самое, иначе ты сломаешь себе шею. Ты слушаешь?

— Слушаю, сударыня, — смиренно ответствовал Центурион, — слушаю и повинуюсь. К тому же, осмелюсь напомнить, я ведь пришел к вам по своей воле.

— Верно, — согласилась Фауста. — Так во сколько же собрание?

— Через два часа, сударыня.

— У нас еще есть время, — сказала Фауста, направляясь к возвышению и садясь в кресло.

Центурион последовал за ней и встал рядом, у подножия возвышения.

— Итак, — продолжала Фауста, глядя наемному убийце прямо в глаза, — людям, собирающимся здесь, известно, что где-то существует сын дона Карлоса, и они хотят сделать его своим вождем. Несмотря на самые тщательные поиски, им не удалось выяснить, под каким именем скрывается несчастный принц. Могу поклясться — ты знаешь это имя.

— Это правда, сударыня, — подтвердил окончательно укрощенный Центурион.

Во взоре Фаусты зажегся огонек, впрочем, тотчас же погасший.

— Имя? — произнесла она спокойно.

— Дон Сезар, известный по всей Андалузии под именем Эль Тореро, — не колеблясь, ответил Центурион.

Судя по всему, это имя оказалось для Фаусты полнейшей неожиданностью. Мало того, оно, кажется, совершенно не вписывалось в ее тщательно разработанные планы. Во всяком случае, Центурион, поклявшийся быть верным псом принцессы, на какое-то мгновение пожалел об этой клятве, ибо внезапно стал свидетелем вспышки страшного гнева своей госпожи. Услышав имя тореодора, она вскричала:

— Ты сказал — дон Сезар… любовник Жиральды?!

— Он самый, — кивнул Центурион, пораженный ее волнением.

Побледнев от ярости, Фауста вскочила и злобно воскликнула:

— А, презренный! И ты предупреждаешь меня тогда, когда я уже отпустила их — и его самого, и его цыганку?.. А ведь я должна была бы…

Стоя на возвышении, одной рукой опершись о стол, а другую угрожающе вскинув вверх, охваченная приступом ненависти, эта женщина, всегда так прекрасно владевшая собой, испепеляла взглядом злополучного Центуриона; а тот, оцепенев от страха, ничего не понимал в происходящем и только спрашивал себя, как она поступит: собственноручно заколет его отравленным кинжалом или же отдаст в руки палачей инквизиции?