Читаем Смерть империи полностью

Когда в конце августа комиссия подготовила доклад, Горбачев поразил общественность, заявив, что доклад этот следует увязать с правительственным планом. Ельцин тут же дал понять, что считает это неприемлемым и что его правительство будет действовать, претворяя в жизнь Шаталинскую программу. 4 сентября, на встрече с группой американских сенаторов, где я присутствовал, Ельцин заявил, что никакой состыковки двух планов быть не может и что он не примет того, что получится в результате попытки их «увязать». По его мнению, Совет Министров СССР уже пережил собственную надобность и его следует заменить меньшим по составу Президентским Советом. Ельцин добавил, что не ищет соперничества с правительством СССР, однако РСФСР и другие республики будут настаивать на передаче им многих из его нынешних функций, потому что они хотят быстрее двигать вперед хозяйственную реформу и не желают, чтобы их сдерживало неповоротливое чиновничество Центра. Впрочем, такие сферы, как оборона, средства связи, энергоснабжение, железнодорожный и воздушный транспорт, Ельцин готов был оставить в ведении центрального правительства.

Сказанное Ельциным нам совпадало с тем, что он говорил во всеуслышание — и, вероятно, Горбачеву с глазу на глаз. Горбачев же, похоже, был глух и к словам Ельцина, и к высказываниям экономистов из обеих спорящих сторон. Мне не удалось отыскать никого, кроме самого Горбачева, кто верил бы, что оба плана можно соединить или увязать. Тем не менее, 7 сентября Рыжков объявил, что по указанию Горбачева правительственный план и Шаталинская программа должны быть совмещены и что возглавить коллектив, который попытается сделать это, поручено Абелу Аганбегяну.

В 1990 году Аганбегян работал в Москве, руководил Академией народного хозяйства, стремившейся играть ту же роль в СССР, что и гарвардская Школа бизнеса в США. Его по–прежнему причисляли к экономическим реформаторам, хотя его позиции были менее радикальными, чем те, какие провозгласила группа Шаталина, к тому же у Аганбегяна в этой группе имелись личные противники.

Даже объявляя, что Аганбегян сплавит обе программы в одно целое, Рыжков отстаивал правительственную программу как «реалистическую» и подспудно критиковал рекомендации Шаталинской программы по децентрализации, утверждая, что следует поддерживать «сильное государство», а хозяйственный сепаратизм следует воспрещать.

Не упоминая о Ельцинской угрозе проводить реформы, если потребуется, в одной России и заключить «горизонтальные соглашения» с другими республиками, но, несомненно, имея ее в виду, Рыжков добавил, что его правительство станет добиваться от Горбачева согласия на указ, согласно которому существующие хозяйственные связи сохранялись бы на протяжении всего 1991 года под страхом суровых кар. Кроме того он предложил, чтобы правительство СССР координировало действия различных республик при заключении хозяйственных договоров на следующий год.

Ельцин не замедлил с ответом. 11 сентября по его предложению российский парламент 213 голосами — при 1 «против» и 4 воздержавшихся — принял Шаталинскую программу за основу и потребовал, чтобы Верховный Совет СССР сделал то же самое. Совету Министров РСФСР было поручено в течение месяца составить конкретные предложения по осуществлению программы. Учитывая резкие различия, раздиравшие парламент России при предыдущих голосованиях, почти единогласие в этом вопросе казалось удивительным — и опасным для Горбачева, если тот столь же упорно будет отказываться считаться с настроениями российского парламента.

Правительство Рыжкова все больше утрачивало популярность, обстановка накалялась. Дважды в Верховном Совете РСФСР звучали предложения о вынесении недоверия, однако Ельцин убеждал, что они «преждевременны», и предложения не прошли. Даже если бы предложение о недоверии прошло, оно не имело бы никаких юридических последствий, поскольку только парламент СССР мог сменить премьер–министра. Тем не менее, для Рыжкова это было тяжелым политическим ударом.

Даже после того, как Горбачев дал указание Аганбегяну соединить два плана, многие наблюдатели надеялись, что операция окажется косметической и результатом в конечном счете станет внедрение подхода, характерного для Шаталинских «500 дней». Опросы свидетельствовали, что большинство советских граждан уже одобряли переход к рыночной системе (при том, разумеется, что многие не понимали, что это такое) и что большинство опрошенных утратило доверие к правительству Рыжкова. Наконец–то Горбачев оказался в состоянии осуществить радикальные реформы, о которых он столько лет говорил, и многие (учитывая опасность, какую несла затяжная борьба с Ельциным и российским парламентом, не сумей он этого) верили, что Горбачев обеспечит, чтобы изменений в Шаталинской программе оказалось мало.