Приобретенный таким образом опыт побудил реформаторов объединиться вокруг Ельцина, когда спустя несколько недель собрался новый российский парламент. Тогда меня не оставлял вопрос: случилось бы такое, окажи Горбачев поддержку кому–либо из умеренных, вроде Лубенченко, а не Лукьянову? Выказывая расположение кандидату, про кого было известно, что он против скорых политических и экономических перемен, Горбачев, сам того не желая, помог Ельцину создать коалицию в новом российском Верховном Совете и увеличить вероятность того, что двум органам власти предстоит схватка. Зато Лукьянов со своим грубым лицом и унылым голосом не производил большого впечатления на телезрителей и не был способен соперничать с Горбачевым в популярности. В случае с таким красивым, жизнерадостным и красноречивым человеком, как Константин Лубенченко, подобной уверенности быть не могло,

Отправной пункт для экономической реформы

Нежелание или неспособность Горбачева реорганизовать Совет Министров, бюрократический аппарат центральной власти, являлись и симптомом и причиной углубления экономической немощи. Оценивая той весной положением видел в том, как велись дела, лишь мрачные перспективы для советской экономики.

Затяжки подлинной экономической перестройки отныне сделались хроническими, и, как я считал, если не удастся отыскать способ разорвать на экономике удушающую хватку московской бюрократии, общественная мораль и доверие к руководству Горбачева войдут в «штопор».

Во время поездок, за пределами Москвы я тщетно отыскивал свидетельства того, что полномочия на принятие хозяйственных решений передаются от московского Центра. Несмотря на разговоры о достоинствах рыночной экономики, шаги по ее созданию были крохотными и неэффективными. Это являло собой разительный контраст со скорыми и фундаментальными переменами в политической системе. В ней оказались высвобожденными силы, которые волей–неволей подталкивали к демократизации. Зато так и не пришли в движение силы, способные сломать оплот бюрократизма в народном хозяйстве.

Вся страна выбивалась из сил под тяжким бременем: лишь весьма немногие действительно понимали, как работает рынок. В республиках и регионах зрело недовольство управлением из Москвы, что также способствовало этническим трениям, Горбачев, похоже, все еще уповал, что планированием и осуществлением его экономических реформ займутся Госплан и министерства, а это было равносильно тому, чтобы доверить лисице отвечать за сохранность курятника.

Я опасался, как бы предпринимавшиеся частичные меры и полумеры на самом деле не ухудшили положение, поскольку они не сопровождались изменениями системного свойства, которые придали бы им действенность.

Возникающие неурядицы были столь очевидны, что описывать их не составляло труда для нашего посольства (зато я сомневался, что «система» снабжала объективными описаниями Горбачева). Другое дело — выявить, что можно предпринять, дабы с успехом вовлечь советскую экономику в мировой рынок. У каждого экономиста» похоже, есть своя излюбленная формула, но они обычно игнорируют такой важнейший элемент, как политическая осуществимость. Сравнительное исследование «исходных пунктов» при переходе от командной к рыночной экономике, которое я в 1989 году советовал провести правительству США, насколько мне известно, так и не было проведено. И в самом нашем правительстве и вне его среди специалистов не было единства в отношении того, за чем мы должны наблюдать, что отслеживать, оценивая перспективы успешной экономической реформы в Советском Союзе.

К 1990 году мне стало ясно, что нашему посольству нечего ожидать указаний из Вашингтона в виде постановки задач для сообщений о состоянии советской экономики. Если мы хотели, чтобы посольские сообщения были связными, и если для обоснования наших суждений требовались надежные критерии, нам следовало позаботиться об этом самим. Я попросил экономический и политический отделы посольства, во главе которых стояли Джон Блэйни и Рэймонд Смит, два очень способных дипломата, хорошо знавшие Советский Союз, вести систематическое изучение ключевых проблем. Мы периодически встречались для обсуждений, и зачастую наши встречи походили на университетские семинары дипломников, с той лишь разницей, что в таких случаях «профессор» оказывался, на деле, студентом.