Читаем Смерть империи полностью

Я стал спрашивать себя, а потом и других: могут ли Соединенные Штаты или, коли на то пошло, кто–то другой извне помочь чем–то обеим сторонам снизить напряженность и начать диалог. Проект закона об отделении, пусть официально еще не одобренный, предоставлял возможность найти выход. Правда, он содержал ряд неприемлемых положений, зато допускал, что выход при определенных условиях становится законным, и гласил, что начало процессу кладет референдум в республике, результаты которого обретают силу, если будут подкреплены двумя третями голосов. Как казалось мне, само по себе требование референдума было не лишено основания. А что, если убедить Литву провести референдум, заручившись обещанием Москвы вступить вслед за этим в переговоры? Литовцы, несомненно, получат большинство в две трети голосов в пользу независимости, и это позволит Москве принять решение, не теряя достоинства.

Когда я обсуждал эту идею с литовцами и другими прибалтами, они поначалу сомневались. Во–первых, они отвергали подход о якобы выходе из Советского Союза, поскольку считали (как и мы), что на законном основании никогда не были частью Советского Союза, а являлись скорее оккупированной страной. Во–вторых, если получится, будто они следуют — даже частично — советскому закону, не даст ли это повод утверждать, что они признают советскую юрисдикцию? В-третьих, пусть литовцы уверены в том, что получат поддержку более двух третей своего народа, но не станут л и они предателями своих соседей по Прибалтике, если создадут, согласившись на референдум, прецедент? Латыши, скажем, составляют менее двух третей населения своей республики.

Я обратил внимание собеседников на то, что в их положении важны не столько юридические тонкости, сколько политическая реальность. Они могут выдвинуть абсолютно непробиваемый, безупречный довод — и не обрести независимость. Кроме того, они вполне могут провести референдум, не принимая в расчет юридических толкований Москвы. Референдум можно устроить как их собственное волеизъявление, дабы продемонстрировать миру лживость московских обвинений, будто большинство литовцев не хотят независимости.

Несколько бесед с представителями Прибалтики в таком духе убедили меня, что, несмотря на первоначальный скептицизм литовцев, их, пожалуй, можно будет склонить к проведению референдума, при том что Горбачев с чистым сердцем согласится начать переговоры, если большинство в две трети выскажется в пользу независимости.

В конце недели мне предстояло отбыть в Соединенные Штаты, чтобы принять участие во встречах с Шеварднадзе в Вашингтоне и чтобы побывать на свадьбах двух наших сыновей. Я рассчитывал добиться согласия на внесение такого предложения.

Движения мыслей в Вашингтоне и у нас, в Москве, продолжали идти параллельным курсом и с одинаковой скоростью. Вечером 29 марта я вылетел в Германию, во Франкфурт, рассчитывая на следующий день отправиться в Соединенные Штаты. Однако ночью меня разбудил телефонный звонок из Вашингтона: я получил уведомление, что должен буду утром возвратиться в Москву и передать важное послание.

Майк Джойс, мой заместитель, который не только с великим мастерством управлялся с посольством, где забот да хлопот было выше всякой меры, но и готов был в мое отсутствие взять на себя и мои обязанности, встретил меня в Москве в аэропорту. После посадки самолета нам едва хватило времени добраться до кабинета Александра Яковлева, с которым было условлено о встрече, а пока мы ехали, Майк прямо в машине посвятил меня в суть дела. Президент Буш направил Горбачеву личное послание, которое Майк утром вручил Шеварднадзе. В послании Буш ясно дал понять, что, испытывая нарастающее давление, он вынужден предпринять что–то более существенное в связи с Литвой, и предложил для выхода из создавшегося тупика рассмотреть возможность проведения референдума, если обе стороны заранее обещают считаться с его результатами. Днем должно было состояться заседание Совета Федерации, и Буш хотел, чтобы Горбачев получил его письмо до начала заседания, так как Совет мог принять какие-либо решения в отношении Литвы. Мне поручалось обсудить послание с Яковлевым и более детально подкрепить предложения президента.

Все указания мне легко было бы уместить в двух предложениях: «Укажите Яковлеву на опасности репрессий в Литве и выясните, как он относится к идее президента преодолеть нынешний тупик с помощью референдума. Объясните, что, если репрессии по любой причине произойдут, плодотворное сотрудничество, развившееся в последнее время, станет в дальнейшем невозможным». Любой дипломат, даже минимально компетентный, знает, каким образом представить эти соображения в наиболее убедительной для собеседника форме.