Обитатели Трент-Парка разделились на два лагеря: на истых нацистов, по-прежнему приветствовавших друг друга салютом «Хайль Гитлер!», и антифашистов, или по крайней мере не нацистов. На фанатиков, похоже, никак не влияло то, что нацизм терпит поражение. «Чихал я на эту Страстную пятницу! — кичился генерал-майор Вильгельм Уллершпергер, попавший в плен в Арденнах. — Подумаешь, они годы назад повесили какого-то паршивого еврея!» Генерал-майор Вальтер Брунс вспоминая о расстреле тысяч евреев в Риге, рассказывал: «Какой цинизм! Расстреливая людей, команды, уставая, сменялись каждый час. Они делали это с отвращением, но не отказывали себе в удовольствии отпустить какую-нибудь скабрезность. «Взгляни, что за прелесть!» Я и сейчас вижу эту красивую еврейку в одной огненной сорочке. Все эти разговоры о расовой чистоте. В Риге они спали с ними, а потом расстреливали, чтобы они молчали». А полковник Эрвин Йостинг из люфтваффе рассказал другую историю. Некий лейтенант предложил его австрийскому приятелю: «Нет желания посмотреть на потрясающее шоу? Там тьму евреев убивают!» Действительно, целый сарай наполнили женщинами и детьми, облили бензином и подожгли. «Представляете, как они вопили!»[1195].

Конечно, на процессе в Нюрнберге, а затем в своих автобиографиях, опубликованных в пятидесятых и шестидесятых годах, генералы обвиняли во всем Гитлера и приводили один и тот же набивший оскомину аргумент: они исполняли приказы. «Если вы получаете боевой приказ, вы обязаны повиноваться, — объяснял в июне 1946 года Клейст психиатру американской армии Леону Голденсону. — Между военными и политическими директивами огромная разница. Никому не возбраняется саботировать политическое указание, невыполнение военного приказа рассматривается как измена»[1196]. Такую же мысль проводил в беседе с психиатром и Кессельринг: «Исполнение приказа — первейший долг воина. Иначе он не воин…» На примере обитателей Трент-Парка напрашивается вывод: генералы вермахта, уже проигрывая войну, продолжали неистово сражаться не только в силу воинского долга исполнять приказы, но и в надежде избежать возмездия Фемиды.

2

С 1 сентября 1944 года Эйзенхауэр взял на себя управление всеми наземными силами, к немалой досаде Монтгомери. Эйзенхауэр планировал широкое наступление на Германию, а Монтгомери хотел совершить «узкий прорыв» в сердце рейха во главе со своей 21-й группой армий. В пику британцу Паттон предложил, чтобы наступление возглавляла его 3-я армия, заявив с неизменным бахвальством: «это его наилучшая стратегическая (sic) идея»[1197]. Через двадцать лет после войны генерал Понтер Блюментрит, с декабря 1944 года командовавший 15-й армией, признавал: «Мы глубоко уважали генерала Паттона! Мы считали его американским Гудерианом, храбрейшим и блестящим танковым командиром»[1198]. Омар Брэдли, со своей стороны, полагал, что в центре операции должен быть его рывок к Франкфурту. Печально, но получается, что эти командующие руководствовались не стратегическими соображениями, а эгоистическими интересами, и Эйзенхауэру было не так просто примирять их и заставлять действовать по его планам. Ему удавалось добиваться единства среди союзников, и в этом тоже проявлялось его величайшее стратегическое искусство, которое оспаривали и Брук, и Монтгомери.

План Монтгомери грешил многими изъянами. Требовалось фланговое прикрытие от по-прежнему сильной немецкой 15-й армии. Самый прямой путь для снабжения наступающих войск пролегал через эстуарий Шельды, но он находился в руках немцев и после падения Антверпена в сентябре. Идея прорыва по северным равнинам к Берлину выглядела заманчивой, однако ее реализация была связана с большим риском: здесь немцы могли оказать серьезное сопротивление, и, кроме того, надо было форсировать две водные преграды — Везер и Эльбу. На военном кладбище у Беклингена между Берген-Бельзеном и Солтау покоится прах 1500 британцев — свидетельство ожесточенных боев, проходивших между Везером и Эльбой в апреле 1945 года. Помимо всего прочего план Монтгомери принижал роль американских войск, особенно 3-й армии Паттона, сводя ее к фланговой поддержке. Дабы сохранить единство союзников, Эйзенхауэру приходилось думать и том, как поровну распределить лавры от грядущей победы. Скорее всего Монтгомери и прельстила возможность отвести Паттону вспомогательную тактическую роль. В любом случае Эйзенхауэр мягко отверг его идею, назвав ее позднее «карандашным наброском» прорыва в Германию[1199].