Читаем Сканеры полностью

— И куда теперь?

Старик наподдал Гутенбергу под зад, и тот, еще секунду назад смирно стоявший, набрал скорость, как добрый метромаглев.

— Он сам знает, — донеслось мне вслед откуда-то издалека.

Лошадь взяла курс наружу.

— Эй, стоять! — крикнул кто-то, но тщетно. Даже если бы мне очень захотелось, я все равно не знал, как это делается.

Я закрыл глаза. Максимум, о чем можно было мечтать, — это о том, чтоб не свалиться раньше времени. Мы вылетели на улицу, и до меня долетали лишь обрывки фраз.

«Катастро…»

«На по…»

«…и полиция, и…»

«Моя нога-а-а!..»

«Пожа-а-ар! Пожа-а-ар!»

«Баба, баба, лоша-а-адка!»

Чтобы не видеть этого, я зарылся лицом в волосатую шею лошади.

— Давай, коняшка, прочь отсюда, — прошептал я ему.

Я разговаривал с лошадью. Да и вообще, с животным! Такое было со мной первый раз. По законам гигиены держать домашних животных было запрещено. У моих бабушки с дедушкой еще была собака. Терьер.

Через шесть месяцев после принятия закона его вынуждены были усыпить. Как и всех собак, кошек и хомяков, которых я с тех пор мог увидеть только появлявшимися из аниматора на уроке биологии. Пахли они, правда, совсем как настоящие.

Разрешение держать лошадь наверняка обходилось владельцам — и, конечно, резидентам «Солнечного денька» — в немалую сумму. Мои бабушка с дедушкой со стороны мамы умерли в доме престарелых, где не было ни бассейна, ни корта, ни лошади.

Тот дом куда как больше напоминал лагерь, чем этот. Большее родители потянуть не могли, потому что платили ипотеку. Тогда мне это казалось достойным объяснением. Так что бабушке с дедушкой пришлось отправиться на попечение Управзоны в муниципальный дом престарелых на сто общих спален.

Я никогда там не был. Мы каждую неделю говорили с ними по Примочкам. Дедушка и бабушка сидели на пластмассовых стульях в комнате отдыха. За спиной у них возвышались горы, сверкая снежными шапками, и заходящее солнце отражалось в водах зеленоватой речки. Опция выбора фона, который мы видели в своих Примочках вместо серой стены, входила в обслуживание. Стена мелькнула только один раз, когда были какие-то перебои с сетью, и больше мы ее не видели.

Наши разговоры обычно длились не дольше пяти минут. Родители, как правило, ограничивались дежурными вопросами о том, как самочувствие и хорошо ли кормят. Хотя было понятно, что изо дня в день их кормят одним — надором. Спустя три месяца нам на Примочки пришло сообщение от Министерства по делам пенсионеров.

Низкий мужской голос высказал нам свое глубочайшее сочувствие. Прошлой ночью мои бабушка с дедушкой скончались от старости. Не помню, чтобы мои родители плакали. За церемонией прощания мы следили по трансляции через Примочки.

Виртуальное прощание с родителями отца состоялось еще за несколько лет до того. Оба скончались накануне переезда в пенсионерский лагерь от сердечной недостаточности. Какова была вероятность, что двое умрут от одного и того же в один и тот же день, я не спрашивал. Вопросов у нас дома вообще не задавали.

Все это мелькало у меня в голове, пока я трясся верхом на Гутенберге. Перед глазами то и дело всплывала сцена, где трое санитаров насильно вводят старушке надор. «На-а-а-адор голод утолит, о-о-от забот освободит. И от прочих всех проблем надор назначают всем».

Скорее всего, родители отца отказались от подобного суррогата добровольно. И как бы нелепо это ни было, но, видимо, помогла им в этом смертельная доза того же суррогата.

Шаг лошади замедлился. Гутенберг перешел на медленную рысь, и я с трудом разлепил веки, склеенные пылью, зеленым дождем и слезами. Я рассчитывал оказаться где-то на окраине зоны С в очень и очень таинственном месте. Судя по тому, что показывал аниматор, за стенами мегаполиса начинался безжизненный и опасный пустырь.

Именно поэтому надежные железобетонные крыши парк-холлов вселяли в меня такое спокойствие. Маленькие волны с барашками никогда не перерастут в цунами. Теплый бриз с побережья никогда не превратится в ураган. Любой порыв, швырявший невзначай в лицо песок, можно было выключить простым движением губ («Анимация. Ветер. Стоп»).

Нацепив на нос Примочки, я мог стать первооткрывателем диких джунглей — стоило только захотеть. Все было просто. Поездка на Гутенберге заставляла желать большего, жаждать приключений. Открыв глаза, я был разочарован.

Передо мной простирался унылый пейзаж, усеянный до горизонта разодранными старыми палатками. Не узнать это черное месиво было трудно. «Лагерь “Надежда-48”», — отозвался водитель. Лошадь двинулась вдоль рядов продырявленных тряпок. Сквозь прорехи первой палатки я увидел, как, сгрудившись вокруг догорающего мусора, жмутся друг к другу около дюжины человек, стар и млад. Крыши у них над головой, можно сказать, и вовсе не было.

Из палатки выбралась пара босоногих детишек и зашлепала по лужам за Гутенбергом, пока тот не остановился где-то на углу и, отодвинув носом тряпку в сторону, подцепил себе охапку соломы. Не пластиковой, как мне показалось сначала. Настоящей.