Читаем Сицилиец полностью

Но они пришли бы в ужас, узнав, что голос за левое крыло означал одновременно голос против семейных ценностей, Девы Марии и Святой Католической Церкви, иконы которой в окружении красных свечек украшали на Сицилии каждую кухню и спальню; голос за превращение их католических храмов в музеи и изгнание их драгоценного Папы с территории Италии.

Нет. Сицилийцы голосовали за то, чтобы обеспечить себе и своей семье кусочек земли, а не за какую-то там партию. Наивысшей радостью они считали работать на своей земле и оставлять себе то, что вырастили в поте лица, чтобы прокормить детей. Вершиной их мечтаний были несколько акров пшеничного поля, террасный огородик на склоне горы, маленький виноградничек и два дерева – оливковое и лимонное.

* * *

Министр юстиции Франко Трецца был уроженцем Сицилии и ярым антифашистом; при Муссолини он сидел в тюрьме, а потом бежал в Англию. Высокий, аристократического вида мужчина с черными волосами и первой проседью в кокетливой бородке, он сочетал в себе бюрократическую дотошность с политической изворотливостью – идеальная комбинация.

В Риме Трецца занимал роскошный кабинет с массивной старинной мебелью. Стены кабинета украшали портреты президента Рузвельта и Уинстона Черчилля. Витражные окна выходили на маленький балкончик. Министр налил своему почетному гостю, дону Кроче Мало, бокал вина.

За вином они обсудили политическую ситуацию на Сицилии и приближающиеся местные выборы. Министр Трецца озвучил свои опасения. Если левые настроения на Сицилии отразятся на голосовании, христианско-демократическая партия может лишиться большинства в правительстве. А католическая церковь утратит законный статус официальной религии в Италии.

Дон Кроче не отвечал. Он яростно жевал, признаваясь в душе, что еда в Риме лучше, чем на его родной Сицилии. Царственная голова дона склонялась над тарелкой спагетти с трюфелями; мощные челюсти равномерно ходили туда-сюда. Время от времени он промокал усики салфеткой. Нос, похожий на клюв, тянулся к каждому блюду, поданному прислугой, словно его владелец вынюхивал в пище яд. Глаза рыскали по уставленному яствами столу. Он не произнес ни слова за все время, что министр излагал ему текущее состояние дел.

Под конец на столе появилась гигантская тарелка с фруктами и сыром. И вот, над ритуальной чашкой кофе и пузатым бокалом бренди, дон приготовился заговорить. Он повозился на непропорционально маленьком стуле, и министр немедленно предложил перейти в салон с мягкими креслами. Слугам было приказано перенести туда кофе и бренди, после чего их сразу выгнали вон. Министр самолично налил дону эспрессо, предложил сигару, от которой тот отказался, и замер, готовый выслушать мудрые слова дона, которые – он был уверен – попадут точно в цель.

Дон Кроче внимательно наблюдал за министром. Его не впечатляли ни аристократический профиль, ни резкие лепные черты, ни властные повадки. А еще он терпеть не мог бородку министра – что за манерность! В Риме тот еще мог произвести впечатление, но на Сицилии точно нет. Однако этот человек способен укрепить власть мафии на острове. Напрасно мафия в начале века смотрела на Рим свысока – в результате к власти пришли Муссолини и его фашисты. Дон Кроче не повторит их ошибки. Левое правительство может провести реформы и свергнуть подпольное правительство «Друзей друзей». А христианские демократы будут поддерживать нынешнее положение, при котором дон Кроче неуязвим. Именно поэтому он согласился явиться в Рим – как духовный целитель, вызванный к толпе страждущих, терзаемых всего лишь истерией. Он знал, что способен излечить их.

– Я могу обеспечить вам победу в выборах на Сицилии, – сказал дон министру Трецце. – Но нам понадобятся войска. И вы должны обещать мне, что не тронете Тури Гильяно.

– Такого обещания я дать не могу, – ответил министр Трецца.

– И все же вам придется, – сказал дон Кроче.

Министр огладил бородку.

– Что за человек этот Гильяно? – ворчливо спросил он. – Он слишком молод, чтобы быть опасным. Даже для сицилийца.

– О нет, он добрейший человек, – воскликнул дон Кроче, игнорируя сардоническую усмешку министра и избежав упомянуть, что никогда не встречался с Гильяно лично.

Министр Трецца покачал головой.

– Не думаю, что это возможно, – сказал он. – Человек, убивший столько карабинери, не может быть «добрейшим».

Это была правда. Дон Кроче считал, что в последний год Гильяно зверствовал особенно. После расправы над «отцом» Доданой Гильяно перестал сдерживать свой гнев, изливая его и на мафию, и на Рим – его заклятых врагов. Он начал рассылать в газеты письма, где провозглашал себя правителем Западной Сицилии – что бы Рим ни думал по этому поводу. Также в этих письмах он запрещал карабинери патрулировать по ночам города Монтелепре, Корлеоне и Монреале. Мол, его людям надо свободно перемещаться, навещать своих родственников и друзей и он не хочет, чтобы их арестовали в собственных постелях или застрелили на пороге собственного дома, как и его самого, когда он гостит у родителей в Монтелепре.