Вуалью древности своей глаза нам закрывая,

И сквозь вуаль тумана самой за нами наблюдать,

Восторги все предвосхищая.

А вот и столб, и лев, и книга вместе с ними,

И, приподняв личину истории из забытья,

Их обхожу из суеверия кругом я.

И каждый шаг, здесь сделанный, начнется вздохом,

А кончится он выдохом любви,

И в тысячах влюбленных отзовется,

Сцепляя их ладони и проникая в сцепленные рты.

И в том кафе, что «Флориан» зовется,

Я встречу назначаю с тем, с кем я по книгам

Свела свое знакомство, – единожды зовет себя

Он Казановой, а чувствует – в стократ.

И вот уж абрис дерзкий касается венецианских

Тех зеркал, и отражение лица его пленяет,

Но, а само лицо – узор из удовольствий – меня

ввергает

В стыд и, все движения его предупреждая,

Свою накидку подбираю и опускаю взгляд.

«О, белла, белла», – уж шепчут губы, неистовость

свою

В моей неистовости подтвердить хотят и, обжигая

Руку в поцелуе, последний лед и топят, и крушат.

И, в поцелуе замирая, глаза свои я открываю и…

Вижу странные глаза, морщинок сети избороздили

уж

Лицо его, уста мои – немы – теряются в вопросах

И путают года.

О, грезы, как мог венецианец этот мне показаться

Тем, кого так страстно я ждала, и покорить

обманом

Любви своей меня?

А он встает, мое недоумение заметив, и

продолжает

Путь свой, и вот уж в отражении зеркал я вижу

Абрис времени и… те ж горящие глаза,

И я кричу ему вдогонку: «Постой же, Казанова,

узнала я тебя!»

О, время, тебе подвластны лица наши, ну, а любовь

в сердцах

Не в силах покорить ты – любовь не знает времени

и мер,

И Казанова наш тому пример.

И песню сладкую Венеции пою я, и вторят ей

влюбленных голоса:

Любить, любить, любить,

Любить, как любят Казанову, – через века, через

года,

Стареют города и лица, любовь же не стареет

никогда.

Утро в Риальто