Читаем Сиквел полностью

Однажды утром просыпаешься

И бредешь в ванную безмозголово.

Эксцессы в жизни — это норма,

И еще вот норма готова.

С этого дня, что начался

До принятий межполых привязанностей,

У тебя, человек, была свобода,

А теперь — у тебя обязанности.

Даже Платонов, крепкий мужик,

На тему физиологий бумагу вывыл.

Гормоны были, недокрах гложел,

Он взял и карандашину вынул.

Этой темы было много,

В союзе с ней обошлись нездраво,

Как заразы, они не касались ЭТО,

И это их союзное право.

По рекам не растеклись флюиды

Даже с распадом родины тела,

С последнего залета Немезиды

До тела не было дела.

Фромм писал, что нет того,

Что идет об руку с ЭТИМ,

Что бездуховные люди создания,

А самые безживотные — дети.

Но мы поваленный Фроммом вопрос

Поставим как следует набок.

И упрем как следует в стену,

Такой вот Фромму подарок.

Оттенком тысяч изречений

Мы вновь заставим тут звучать,

Когда ЧТО есть, где ЭТО нету,

И стоит ль дам нам оскорблять.

Маяковский подходил к вопросу прямо,

Если напивался — то с приятелем,

За дамами может и гнался,

Но, в целом, одной и за Нате!

Про хейтфак Маяковский не знал

И свои детородные органы

Эмоций плескать не пускал,

Отношения порваны? Порваны!

Даже прошлые с собой отношения

Тот уважал, как и следовало.

Для него периода

Давать и за так

Не было.

ЭТО чаще идет за ЧЕМ,

И если зачем не знаете,

Я бы советовал в рот не брать,

Закусывать тоже бросайте.

ЧТО — вещь ужасная,

и редко ниспадает осознанно.

ЧТО наверняка придумал б Кафка,

Если б оно не было пресоздано.

ЧТО появляется, когда человек

Под наплывом случайной интенции

Решает, что создан один на век

Ввиду щемительной тенции.

Под ЧТО человек навсегда забывает,

Что было у него до этого,

Если было ЭТО, то, наверное,

И севых и товых и этовых.

ЧТО с гортензиями никак не связано

И с блузкой юной даме в сувениры.

Единственный опознаваемый признак ЧТО —

Вы стали ужасно ревнивы.

ЧТО отлично живет осенью

И почти что самодостаточно,

Если объект ваших друзьям истерик

Вытерпливает ваши чудачества.

Даже если вас пошлют под ЧТО,

Вы будете рыдаться со вкусом,

Под ливень там станете,

Мокро — и что!

Главное — не напиться уксусом!

7

Вторую неделю на город лил ливень: ни на минуту не высыхал асфальт, и июль, который обещал своим началом поток нескончаемой месячной духоты, больше не валил в обморок, а лишь студил своей мокростью незадачливых прохожих. Они скукоживались под крышей остановки, пока я разгуливал под ливнем и ждал, что горсть волос в моем стеклянном отражении прилежно ляжет на голову.

— Осторожней!

Люди копошились как ненормальные, бежали без зонтов и шли вразвалку с зонтами, и мне, стоящему на месте, то и дело приходилось как камню осторожно маневрировать в стороны, чтобы не быть снесенным этим ручьем.

— А не кажется тебе, что один человек может дарить другому сны?

Я развернулся и увидел в паре метров от себя пару — людской поток, который так и норовился сбить меня, аккуратно их обходил.

— Это самый настоящий вздор.

Я закурил и принялся их внимательно слушать — меня они не удостаивали даже взглядом.

— Но мне приснился такой сон! Самый настоящий! Я знал, что сплю, но видел все так ясно, что мне хотелось плакать от счастья. И я понял, что никогда не был здесь, совершенно никогда! И что мысли, которые меня одолевают, совсем не из тех, чьим присутствием я обычно довольствуюсь. И…

На мгновение парень затих.

— И я увидел ее.

Он так и сказал: ее.

— Она появилась из ниоткуда. Я так давно не вспоминал о ней. Она подошла, обхватила меня за плечи, подтянулась на своих мокрых кедах — шел такой же дождь, как сейчас — и поцеловала.

Парень грустно оглянулся, заметил меня, но не стал всматриваться. Я увидел, как по его лицу, усеянному каплями, пробежала слеза. Девушка вздохнула.

8

Я живу в Новоюжном. Эгерский бульвар. Улицу, которую в советские времена обозвали в честь небольшого города в Венгрии. Были во времена прошлого тенденции находить соратников-друзей в среде зарубежных городов и давать другу другу честь обусловлять (обословлять? обославлять?) друг друга в честь друг друга. Вот и мою улицу обусловили (обословили? обославили?). Я не уверен, живут ли в Эгере такие же приземленно счастливые люди с фундаментальным наследием из разве что прошлого.

Когда я смотрел в окно десятилетним, на меня всегда уставлялась вывеска магазина «Надежда». Она светилась черной зимней предновогодней ночью синей иллюминацией, и мне казалось, что жизнь не так уж плоха. Теперь же «Надежду» расформировали в «Пятерочку», неудачливые предприниматели очистили прилежащие площади от деревьев, и мой путь к прошлой «Надежде» преграждает недостроенный парк аттракционов. А путь к недостроенному парку аттракционов преграждает алюминиевое ограждение. А путь к ограждению преграждает Эгерский бульвар. Зато я могу надеяться, что «Надежда» все там же, потому что ее больше не видно.

Но это все игры слов, в которые я впадаю от скуки.