Читаем Сиквел полностью

Я пишу пролог, зная, как закончу, но все еще гадая, что будет дальше. Я рассказывал прошлые истории, другу, приятелю, имени которого никогда не запрячу в эти строки. И, наверное, я жаловался на то, что история несуразицы завершена, что жизни сверх меры больше не будет — какую-нибудь сентиментальную чушь. Была летняя ночь, я выволок его из дома в 8 вечера, и наша прогулка к тому времени уже подходила к своему логическому завершению. И я говорил, что она-то, ввиду отсутствия искрометного, на тот момент едва ли ощущаемого волшебства — снова ложь — ввиду невозможности помнить все то, что не выбивается из привычного ритма — именно ввиду этого, она нам и не запомнится. Он же подошел к берегу залива, тому самому, у которого плавали черные лебеди. У Гайто Газданова есть рассказ, я не подозревал о нем, пока не прочел на днях. Он кончается так: «Вспомните когда-нибудь о черных лебедях!»

4 // Дни

Синявский умер 25 февраля 1997-го. Я хотел бы помнить, что представлял из себя этот день, мой четвертый день рождения. Но я не помню. Не представляю даже, подарили ли мне что-нибудь в тот день родители. Они говорили, что я не говорил до трех. И это вполне может объяснить то, почему я не существовал для себя в тот момент.

За три года нашего совместного с Синявским существования меня покусали земляные осы, места рождения которых я тщательно разрабатывал, и я лежал с осложнениями в районной больнице Цивильска без сознания. Уверен, что и в сознании оно на тот момент у меня отсутствовало. Дядя в последующем тщательно залил мои раскопки кипятком.

Синявского реабилитировали 17 октября 1991-го. Четыре года спустя родился мой брат. Поскольку имя Андрей было уже занято, родители с наставления отца (кого я пытаюсь обмануть) — постановления отца — решили назвать его Сергеем. Сергей рос активным малым, бросался игрушками и часто обижал меня на фоне своей инфантомной неприязни к спокойствию. Да черт побери, я тоже был активистом, пока не был покусан.

Мемуаристика — странная вещь. Я читал воспоминания случайных людей. По фамилии девушек, которых знал, пытаясь объяснить возможные обсуловленные родом особенности. Одна вела роман в юношестве с Прокофьевым, сетуя на то, что у него некрасивое лицо, другая на всю жизнь запомнила свою ребяческий фотоснимок в «От двух до пяти» Чуковского. Не везет мне с девушками.

5

Ты когда-нибудь задумывался в чем смысл жизни? Я опрашиваю людей, чтобы разобраться. Замминистра по финансам заявила вчера, что к концу следующего года экономика упадет до дна, и мне интересно, что будет дальше. То есть, победит ли добродетель в человеке или жажда к наживе? Я звучу как сектант, наверное.

В теории деньги из себя ничего не представляют, совсем. Симулякр. И то, что вся страна в апатии и бездействии из-за вещи, которой на самом деле нет, кажется таким абсурдом, что я начинаю путаться. То есть, даже у жизни есть больше проспектов для действия, нежели у денег. Но жизнь остается на уровне денег, кратна их количеству. И когда денег нет, нет жизни. И это совсем не вяжется с какой-то истинной концепцией. Я не говорю про бога или про аскетизм или про благотворительность. В целом, про жажду к интеракции с вещами, людьми, окружением. Оно обвяло все.

То есть у нас еще осталось творчество. Но для раскрутки тоже нужны деньги и для пиара. И для того, чтобы человечество могло тебя оценить, нужна какая-то кампания. Потому что группы людей судят обо всем по абстрактной вложенности в предмет и о том, насколько активно о нем говорят.

И когда рушится основа, в данном случае — сугубо денежная, выходит, что человек ищет другую, более социальную, но такую же конформисткую, и мы получаем, что человек теперь если не гонится за богатством, то гонится или за физиологическим удовлетворением или за духовным, то бишь секс или насилие или саморазрушение или любовь (что редко, а часто одно и то же).

Творчество в данном случае похоже на то же саморазрушение, потому что созидание в стол — оно губительно для психики. И выходит, что единственный выход — сорвать основы путем глубоких реформ, которые будут направлены в будущее, а не настоящее. Но реформ не может быть без денег, которых никогда теперь не будет и без целостных личностей — которые в данном безвоздушном пространстве попросту не сформировались.

Поэтому я спрашиваю, в чем смысл жизни. Хотя бы на следующие два года.

6

В своих попытках опроэтить человеков

Выдирать из памяти кожи некого,

Клещей не осталось, жизни мало,

В голове одна

В 29 от черт пойми чего лет

Умер отец редакторши Зеркала.

Писал маяковскочно вирши,

Дал бог, не дожил до этого.

Пускай мои деяния привязывают к скукам

И ситуациям в стране.

Но не могу я прыгать тут по сукам

В этом чухом, болоточном бревне.

Я не припадал к трубкам со вздохом,

В жизни лишь дважды плакалось,

Пока над стеклом телефонным

За ширмой оконной

Двое с вожделением

Акт животный стоит на перепитии

Перепонок, мечот и слезий.

В туалетах навскидку

Двое терпимо,

Лучше так, чем взглядом вблизи.

Тем, кому десяти нет,

Нет смысла объяснять занятия.

Косы и волосы, голосы, челки?

Гормоны — зреящая братия.