– Она приходила ко мне и в Варшаве. Это было до того, как ты в первый раз пришел к нам. Я сидела на табуретке, и она вошла. Мать отправилась по делам и велела запереть дверь. От хулиганов. И вдруг Ипе появилась. Как она могла это сделать? Мы разговаривали с ней как две сестры. Я была непричесана, и она заплела мне косички. Она играла со мной в переснималки[96], только без веревочки. А в канун Йом-Кипура я увидала ее в курином бульоне. На голове у Ипе был венок из цветов, как у девушки-христианки перед свадьбой, и я поняла: что-то должно произойти. Ты тоже был у нас, но я не хотела ничего говорить. Если я начинаю говорить про Ипе, мать ругается. Думает, что я не в своем уме.

– Ты в своем уме.

– Тогда что же со мной такое?

– Ты чистая душа.

– Как тогда это могло быть?

– Тебе пригрезилось.

– Прямо днем?

– Иногда можно грезить и днем.

– Ареле, я боюсь.

– Что тебя пугает сейчас?

– Небо, звезды, книги. Расскажи мне сказку про великана. Забыла, как его звали.

– Ог[97], царь Башана.

– Да, про него. Правда, что он не мог найти жену, потому что был такой большой?

– Это сказка. Когда случился потоп, Ной, его сыновья, все животные и птицы вошли в ковчег, и только Ог не смог войти, потому что был такой огромный. Он сидел на крыше. Сорок дней и сорок ночей лил дождь, но он не утонул.

– Он был голый?

– Какой портной смог бы сшить для него штаны?

– Ох, Ареле, как хорошо быть с тобою. А что мы будем делать, когда придут нацисты?

– Мы умрем.

– Вместе?

– Да, Шошеле.

– А Мессия не придет?

– Не так скоро.

– Ареле, я вспомнила песню.

– Какую песню?

И тоненьким голоском Шоша запела:

Она прижалась ко мне и сказала:

– Ой, Ареле, как славно лежать с тобой, даже если мы умрем.

<p>Глава тринадцатая</p>

<p>1</p>

В вечерней газете уже несколько месяцев печаталась романизированная биография Якоба Франка – в сущности, смесь фактов и вымысла. Газеты приносили вести одна хуже другой. Гитлер и Муссолини встретились в Бреннере и, без сомнения, договорились о захвате Польши и уничтожении евреев. Но большая часть польской прессы нападала на евреев – на них смотрели как на величайшую опасность для польского народа. Представители Гитлера побывали в Польше и были приняты диктатором, генералом Рыдз-Смиглы, и его министрами. В Советском Союзе продолжались чистки, участились аресты троцкистов, старых большевиков, правых и левых уклонистов, сионистов и гебраистов. Процветал перманентный террор. В Польше росла безработица. В деревнях, особенно украинских и белорусских, крестьяне голодали. Многие фольксдойчи, как назывались теперь немцы в Польше, объявили себя нацистами. Коминтерн распустил польскую компартию. Обвинения Бухарина, Рыкова, Каменева и Зиновьева в саботаже и шпионаже, а также в том, что они фашистские лакеи и агенты Гитлера, вызвали протесты даже среди убежденных сталинистов. Но тираж еврейских газет не падал, в том числе и той газеты, где я работал. Напротив, газеты теперь читались больше, чем прежде. История лжемессии Якоба Франка приближалась к концу, но у меня был наготове перечень других лжемессий – Реубейни, Шломо Молхо, Саббтая Цви.

Сначала мне приходилось выдумывать предлоги, почему я пришел домой позже или не пришел вовсе. Но постепенно Шоша и Бася привыкли к этому и не задавали вопросов. Что они знают о профессии писателя? Я сказал Лейзеру-часовщику, что работаю ночным выпускающим два раза в неделю, и Лейзер объяснил это Басе и Шоше. Лейзер приходил к ним каждый день и читал последний выпуск биографии Франка. Каждый на Крохмальной улице читал про него: воры, проститутки, старые сталинисты, новоявленные троцкисты. Иногда, проходя по базарной площади, я слышал, как люди толкуют о Якобе Франке – его чудесах, оргиях, видениях. Левые газеты сетовали, что такого рода писанина – опиум для масс. Но после того, как массы прочтут международные новости на первой странице и местные – на пятой, опиум просто необходим.