Читаем Шоша полностью

– Есть неведомые силы; да, они существуют, но являются частью тайны, которая есть природа. Что такое природа – никто не знает; подозреваю, что и сама она этого не знает. Легко могу себе представить Всемогущего сидящим на Троне Славы, Метатрон одесную, Сандалфон ошуюю…[70] И вот Бог спрашивает: «Кто Я? Откуда пришел? Создал ли Я сам себя? Кто дал Мне эту власть? Ведь не мог же Я существовать всегда? Я помню прошедшие сто триллионов лет. Дальше все тонет во мраке. И как долго это будет продолжаться?» Погодите-ка, Марк, я принесу коньяку. И чего-нибудь поклевать? Тут есть кексы, древние, как Мафусаил.

Файтельзон ушел на кухню и вернулся с подносом, на котором стояли две рюмки коньяка и немного печенья. Я уже предупредил его, что соблюдаю пост – не потому, что верю в Божью волю, а чтобы соблюсти то, что делали мои предки и остальные евреи на протяжении веков. Файтельзон чокнулся с Эльбингером:

– Лехаим! Мы, евреи, постоянно жаждем вечной жизни или по меньшей мере бессмертия души. В действительности же вечная жизнь, должно быть, бедствие, катастрофа. Вообразите, умирает какой-то мелкий лавочник, а душа его возносится и миллионы лет помнит, как он торговал дрожжами, цикорием, горохом и как какой-нибудь покупатель остался ему должен восемнадцать грошей. А то еще душа автора книги десять миллионов лет обижается на плохую рецензию.

– Души не остаются теми же. Они растут, – возразил Эльбингер.

– Если они позабыли прошлое, они уже изменились. А если помнят все житейские мелочи, они не растут. Не сомневаюсь, душа и тело – разные стороны одной медали. В этом отношении Спиноза проявил большее мужество, чем Кант. По Канту душа – ложная цифра в неверной бухгалтерии. Лехаим! Садитесь.

Мы снова вернулись к разговору о тайных силах. Начал Эльбингер:

– Конечно, тайные силы существуют, но что они такое, я не знаю. Еще в детстве я столкнулся с ними. Мы жили в маленькой деревеньке, ее не найти ни на одной карте – Сенцимин. В сущности, это было местечко, выселки, куда переселились две-три дюжины еврейских семей. Мой отец, меламед, был бедняком, можно сказать, нищим. Мы занимали две комнаты: в одной был хедер, в другой – кухня, спальня и все остальное. У меня была старшая сестра, Ципа ее звали, и брат Ионкеле. А меня звали Моше – Мотл, в память прапрадедушки, но называли Мотеле. Это потом уже я стал Марком. Припоминаю лишь некоторые впечатления раннего детства, когда мне было года два, несколько эпизодов. Кровать мою перенесли в ту комнату, где днем был хедер, оба окна в этой комнате закрывались ставнями. Выходили они, видимо, на восток, потому что по утрам здесь бывало солнце. То, о чем я рассказываю, вовсе не связано с оккультными науками, а просто с ощущением, что все вокруг полно тайны. Припоминаю, как однажды я проснулся очень рано. Брат, сестра и родители еще спали. Восходящее солнце било сквозь щели в ставнях, и пылинки подымались вверх, проходя сквозь солнечный луч. Я помню это утро с необычайной ясностью. Конечно, я был слишком мал, чтобы связно выражать свои мысли, но мне хотелось знать: «Что это такое? Откуда все это взялось?» Обычно дети без лишних сомнений проходят мимо таких вещей, но в это утро чувства мои были необычайно напряжены, притом подсознательно я понимал, что не следует расспрашивать родителей. Они не смогут ответить. Под потолком проходили балки, на них колыхались тени и свет. Внезапно я ощутил: я сам и все, что я вижу, – стены, пол, потолок, подушка, на которой лежу, – все одно целое. Через много лет пришлось мне прочесть о мировом самосознании, монизме, пантеизме, но никогда не сознавал я этого так явно, как в тот далекий день. Более того, ощущение это доставило мне редкостное удовольствие. Я сливался с вечностью и радовался этому. Временами я думаю, что это состояние подобно переходу от жизни к тому, что мы называем смертью. Мы, должно быть, испытываем это в самый момент смерти или сразу после него. Говорю так, потому что, сколько я ни видал умерших, одно и то же выражение было на их лицах: «Ага, так вот что это такое! Если бы я только знал! Как жаль, что нельзя рассказать другим!» Даже мертвая птица или мышь как будто говорят о том же, хотя и не совсем так, как человек.

Мои первые физические опыты – так их можно назвать – были такого рода, что могли бы происходить во сне или в момент пробуждения, но это не были сны, как не сон и то, что я сейчас сижу здесь с вами. Хорошо помню, как однажды ночью ушел из дома. Наш дом, как и другие еврейские дома, выходил на утоптанную земляную площадку. Не могу сказать, в какое время это происходило. Но рынок уже опустел, лавки были заперты, закрыты ставни. Выбравшись из постели, я открыл дверь. Было светло – от луны ли, от звезд – не знаю.