Подняв голову, я увидел Файтельзона. Он стоял в нескольких шагах от нашего столика, с сигарой во рту, в панаме, сдвинутой на затылок, с тростью, перекинутой через левое плечо. До сих пор я ни разу не видел его с тросточкой. Выглядел он постаревшим и очень изменившимся. Морис улыбался с обычной своей проницательностью, но казалось, что щеки его ввалились, будто ему недоставало зубов. Он неторопливо подошел к нам.

– Вот как это бывает, – проговорил он глухим голосом и вынул сигару изо рта. – Теперь, Цуцик, я начинаю верить в ваши тайные силы. – Он положил сигару в пепельницу. – Иду я мимо, и вдруг мне пришло в голову: может быть, здесь Цуцик? Доброе утро, мисс Слоним. Я настолько поражен, что даже забыл поздороваться. Как поживаете? Приятно увидеть вас снова. Что это я хотел сказать? Да, я сказал себе: «А что ему здесь делать в такую рань? Он бывает тут только с Сэмом Дрейманом, и то не с утра». Вам должно быть совестно, Цуцик. Почему вы прячетесь от друзей? Мы все разыскивали вас: Геймл, Селия и я. Я сам звонил, наверно, раз двадцать, но горничная всегда отвечает: «Нет дома». Вы обиделись? Или у вас есть более близкие друзья в Варшаве?

– Доктор Файтельзон, присядьте с нами, – попросила Бетти. – Почему вы стоите?

– Однако же вы вдвоем забились в уголок, без сомнения, чтобы посекретничать. Но поздороваться-то можно в любом случае.

– Нет у нас секретов. У нас был деловой разговор. И мы уже закончили. Присаживайтесь.

– Я действительно не знаю, что сказать, – начал я, запинаясь.

– А не знаете, так и не говорите. Я за вас скажу. Когда-то вы были маленьким мальчиком и таким останетесь на всю жизнь. Полюбуйтесь-ка на него, – добавил Файтельзон.

– Что это вы вдруг с тросточкой? – спросил я, чтобы переменить разговор.

– О, я украл ее. Один из моих американцев забыл ее у меня. А мои ноги начинают меня подводить. Прогуливаюсь по ровной дороге, и вдруг ноги скользят, будто я на катке или на склоне холма. Что это за болезнь? Я собираюсь проконсультироваться у нашего врача, доктора Липкина, который так же понимает в медицине, как я в литературе. А пока я решил, что трость не повредит. Цуцик, вы так бледны. Что случилось? Вы не больны?

– Он совершенно здоров, но свихнулся, – вмешалась Бетти. – Настоящий маньяк.

<p>5</p>

Файтельзон начал было уверять нас, что он уже позавтракал, но, когда Бетти заказала для него булочки, омлет и кофе, улыбнулся и сказал:

– Кто прожил в Америке пару лет, тот уже американец. Что бы делал мир без Америки? Живя там, я постоянно ворчал на Дядю Сэма – только и говорил о его недостатках. Здесь, в Польше, я тоскую по Америке. Я мог бы вернуться туда с туристской визой. Быть может, мне даже могут дать визу как профессору. Но ни в Нью-Йорке, ни в Бостоне не найдется университета, который сможет предоставить мне постоянную работу, а преподавать в маленьких колледжах где-нибудь на Среднем Западе – подохнуть с тоски. Я не книжный червь и не в состоянии целыми днями сидеть за книгами. А тамошние студенты еще более ребячливы, чем наши мальчишки из хедера. Говорят только о футболе. Да и профессора не умнее. Америка – страна детей. Жители Нью-Йорка немногим взрослее. Однажды мы с приятелем были на Кони-Айленде. Вот это, Цуцик, вам надо поглядеть. Город, в котором есть все для игры – стрельба по утятам, посещение музея, где вам покажут девушку с двумя головами, астролог составит для вас гороскоп, а медиум вызовет из небытия душу вашего дедушки. Нет таких мест, где не было бы вульгарности, но там вульгарность особого рода: дружелюбная, снисходительная, она как будто говорит: «Ты играешь в свои игры, а я буду в свои». Прогуливаясь там и поглощая «хот-доги» – так они называют сосиски, – я неожиданно понял, что вижу будущее человечества, быть может, даже момент, когда придет Мессия. В один прекрасный день люди поймут, что не существует идеи, которую можно назвать истинной, – все есть игра: национализм, интернационализм, религия, атеизм, спиритуализм, материализм, даже самоубийство. Вы знаете, Цуцик, я большой поклонник Давида Юма. В моих глазах это единственный философ, который никогда не устареет. Он так же свеж и ясен сегодня, как и в свое время. Кони-Айленд живет в полном соответствии с философией Давида Юма. С тех пор как мы ни в чем не уверены, даже в том, что завтра взойдет солнце, игра суть человеческих усилий, быть может, даже вещь в себе. Бог – игрок, космос – игровая площадка. Многие годы я искал базис этики и уже потерял надежду найти его. Внезапно все прояснилось. Базис этики – это право человека играть в игру, которую он сам себе выбрал. Я не буду портить ваши игрушки, а вы – мои. Я не оскорбляю чужого божка, и моего не троньте. Нет таких причин, по которым гедонизм, каббала, полигамия, аскетизм, даже смесь эротики с хасидизмом, которую проповедует наш друг Геймл, не могли бы сосуществовать в игре-городе, или игре-мире, что-то вроде универсального Кони-Айленда, в котором каждый выбирает ту игру, какую желает. Уверен, мисс Слоним, что вы были на Кони-Айленде не один раз.