Читаем Шоша полностью

– Сколько мы не видались? Кажется, будто целую вечность. Сэм хочет, чтобы я вернулась в Америку, но я, несмотря на все мои передряги и неприятности, просто влюблена в Варшаву. Что мне делать в Америке? В Нью-Йорке известно все, что происходит на белом свете. В Союзе наверняка знают о моем провале, и акции мои стоят низко, как никогда. Они там сидят в «Кафе-Рояль» и делают из мухи слона. А что им остается, кроме сплетен? У некоторых кое-что сохранилось от лучших времен. А у кого ничего нет, тем помогает правительство. Летом несколько недель подряд им удается играть в Катскильских горах[62]. В Америке теперь, если кто не хочет, может не работать. Вот они и пьют кофе, болтают. Или в карты играют. А без карт и сплетен они подохли бы с тоски. Моя беда, что я не умею в карты играть. Пытался было Сэм научить меня, но я не могу запомнить даже названия мастей. А из упрямства не хочу и учиться. Цуцик, я дошла до точки. Это моя последняя игра. Мне ничего не остается, кроме самоубийства.

– И тебе тоже?

– А кому еще? Уж не тебе ли? А если так, зачем жениться на Шоше? Чтобы оставить ее вдовой?

– Я возьму ее с собой.

– Вот как! Ты бодр, здоров и безумно влюблен. Как говорят, мешугинер[63]. Я же пробовала играть год за годом, и каждый раз провал. Да к тому же я старше. Но почему ты в таком состоянии? Ты – писатель-романист, а не драматург. В театре ты еще новичок, гринго, и не без таланта, я полагаю. О, вот мое пирожное и твоя яичница. Интересно, зачем приговоренные к электрическому стулу заботятся о последней трапезе? Зачем заказывают бифштекс? Сладкое? Зачем волнуется о еде человек, который через час умрет? Видно, жизнь и смерть никак не связаны. Ты, может, решил завтра умереть, но сегодня тебе хочется вкусно поесть и лечь в теплую постель. Какие же у тебя планы?

– В сущности, как-нибудь пережить всю эту неразбериху.

– Господи Боже, когда я плыла на пароходе в Европу, могла ли я подозревать, что у кого-нибудь из-за моих глупых амбиций могут быть такие неприятности.

– Бетти, это не твоя вина.

– Тогда чья же?

– Виноваты все. Евреи Польши обречены. Когда я заговорил об этом в клубе, на меня набросились. Они позволяют себе быть оптимистами, и это невероятная глупость, ибо я убежден, что всех уничтожат. Сами поляки хотят избавиться от нас. Они воспринимают евреев как нацию в нации, как чужеродное и злокачественное образование. Им просто недостает решимости покончить с нами, но они не прольют ни слезинки, если Гитлер сделает это за них. Сталин и не подумает защищать нас. С тех пор как существует троцкистская оппозиция, коммунисты стали нашими злейшими врагами. В России называют его Иудушка Троцкий. Но ведь это же факт, что почти все троцкисты – евреи. Дайте еврею революцию, и он потребует у вас перманентную революцию. Дайте Мессию, ему понадобится другой Мессия. Что же до Палестины – мир не хочет, чтобы у нас было свое государство. Горькая истина состоит в том, что многие евреи больше не хотят быть евреями. Но для тотальной ассимиляции слишком поздно. Кто-нибудь да выиграет с того, что грядущая война нас уничтожит.

– Может, демократии выиграют.

– Демократии совершают самоубийство.

– Твой кофе стынет. Если ты еще не окончательно решил взвалить себе на плечи эту глупенькую Шошу, легко можно очутиться в Америке. Там евреи еще кое-как перебиваются. Я могу вернуться, но одна мысль об этом приводит меня в трепет. Сэм не в состоянии остаться дома хотя бы на один вечер. Ему всегда надо куда-нибудь идти – обычно в «Кафе-Рояль». Там он встречается с писателями, которых подкармливает, и с актрисами, с которыми когда-то флиртовал. Это единственное место, где он хоть что-то собой представляет. Забавно, но есть лишь один уголок в целом свете, где он дома, – третьеразрядный маленький ресторанчик. Там он ест блинцы, несмотря на запреты врачей. Выпивает по двадцать чашек кофе каждый день. Курит сигары, зная, что для него это яд. И требует, чтобы я шла с ним. А для меня «Кафе» – осиное гнездо. Они и раньше меня ненавидели, а теперь, когда я с Сэмом, живьем готовы проглотить. Сэм водит меня в еврейский театр по меньшей мере два раза в неделю, а театр, по-моему, хуже некуда. Сидеть там и слушать избитые шутки, смотреть, как шестидесятилетняя Ента играет юную девушку, – это прямо физическая мука. Печально, но это правда: на земле нет ни одного места, где бы я была дома.

– Да, мы составили бы хорошую парочку.

– Могли бы, но ты этого не хочешь. О чем ты разговариваешь с Шошей целыми днями?

– Я мало разговариваю.

– Что же это, акт мазохизма?

– Нет, Бетти, я в самом деле люблю ее.

– Есть вещи, в которые невозможно поверить, пока не увидишь собственными глазами: ты и Шоша, я и Сэм Дрейман. Сэм, по крайней мере, утешается у своих бывших обожательниц. Цуцик, посмотри-ка, кто здесь!