Читаем Шоша полностью

– Я спал с ней той ночью, после нашей встречи.

Я тут же пожалел о своих словах, но признаваться и хвастаться вошло у меня в привычку. Быть может, я научился этому у Файтельзона или в Писательском клубе. Я теряю ее, подумал я. Шоша попыталась отодвинуться от меня, но я держал ее крепко. Я чувствовал себя как игрок, который поставил все, что имеет, и ему уже нечего терять. Было слышно, как стучит в груди у Шоши сердечко.

– Зачем ты сделал это? Ты ее любишь?

– Нет, Шошеле. Я могу делать это и без любви.

– Это те так делают. Ты знаешь кто.

– Шлюхи и коты. Все к этому идет, но я еще способен любить тебя.

– А другие у тебя были?

– Случалось. Не хочу тебе лгать.

– Нет, Ареле. Тебе не нужно обманывать меня. Я люблю тебя, какой ты есть. Только не говори мамеле. Она поднимет шум и все испортит.

Я ожидал, что Шоша будет расспрашивать о подробностях моей связи с Бетти, и был готов рассказать ей все. Не собирался я скрывать, что спал и с Теклой, хотя у нее жених в армии и я пишу ему письма под ее диктовку. Но Шоша, видимо, уже позабыла, что я ей рассказал, или просто перестала думать об этом, считая это маловажным. Может быть, у нее прирожденный инстинкт соучастия, о котором говорил Файтельзон? Мы отправились дальше и вышли на Мировскую. Овощные лавки уже закрылись, на тротуарах валялись пучки соломы, обломки деревянных ящиков, клочки папиросной бумаги, в которую обычно заворачивают апельсины. Рабочие поливали из шланга кафельные плиты. Торговцы и покупатели уже почти разошлись, но было слышно, как они пререкаются напоследок. В мое время здесь в огромных чанах держали некошерную рыбу, без чешуи и плавников. Здесь же продавали раков и лягушек, которых едят гои. Резкий электрический свет освещал рынок даже ночью. Обняв Шошу за плечи, я увлек ее в нишу:

– Шошеле, хочешь быть моей?

– О Ареле, ты еще спрашиваешь!

– Ты будешь спать со мной?

– С тобой – да.

– Тебя целовали когда-нибудь?

– Никогда. Один нахал попытался на улице, но я убежала от него. Он бросил в меня полено.

Неожиданно мне захотелось порисоваться перед Шошей, пустить пыль в глаза, потратить на нее деньги.

– Шоша, ты только что говорила, что сделаешь все, что я ни попрошу.

– Да. Сделаю.

– Я повезу тебя в Саксонский сад. Мне хочется прокатить тебя на дрожках.

– Саксонский сад? Но туда евреев не пускают.

Я понял, о чем она говорит: когда здесь была Россия, городовой у ворот не впускал в сад евреев в длинных лапсердаках и евреек в париках и чепцах. Но поляки отменили этот запрет. К тому же на мне было европейское платье. Я уверил Шошу, что нам можно ходить везде, где только захотим.

– Но зачем брать дрожки? – возразила Шоша. – Мы можем поехать на одиннадцатом номере. Ты знаешь, что это такое?

– Знаю. Это все равно что идти пешком.

– Стыдно попусту тратить деньги. Мамеле говорит: «Дорог каждый грош». Ты потратишь злотый на дрожки, а сколько мы покатаемся? Может быть, полчаса. Но если у тебя куча денег, тогда другое дело.

– Ты когда-нибудь каталась на дрожках?

– Ни разу.

– Сегодня ты поедешь на дрожках со мной. У меня полные карманы денег. Я тебе говорил, что пишу пьесу для театра и мне уже дали три сотни долларов. Я потратил сотню и еще двадцать, но сто восемьдесят у меня осталось. А доллар – это девять злотых.

– Не говори так громко. Тебя могут ограбить. Раз пытались ограбить какого-то деревенского, он стал отбиваться, и ему всадили нож в спину.

Мы прошли по Мировской до Желязной Брамы. С одной стороны здесь находился Первый рынок, а с другой – длинный ряд низеньких будочек, где сапожники-гои продавали башмаки, туфли, даже обувь на высоких каблуках, протезы для одноногих. Все будки были уже заперты на ночь.

– Мама правду говорит, – сказала Шоша. – Это Бог послал мне тебя. Я уже рассказывала тебе про Лейзера-часовщика. Мама хотела устроить, чтобы он посватал меня, только я сказала: «Я останусь одна». Он лучший часовщик в Варшаве. Ты можешь принести ему сломанные часы, и он их так починит, что они будут сто лет ходить. Он увидал твое имя в газете и пришел к нам. «Шоша, привет тебе от твоего суженого!» – сказал Лейзер. Так он тебя называет. И когда он сказал так, я поняла, что ты должен прийти ко мне. Он говорит, что знал твоего отца.

– Он в тебя влюблен?

– Влюблен? Не знаю. Ему пятьдесят лет или даже больше.

Подъехали дрожки, я остановил их.

Шоша затряслась:

– Ареле, что ты делаешь? Мама…

– Забирайся! – И я помог ей взобраться, потом сел сам.

Извозчик в клеенчатой кепке, с железной бляхой на спине, обернулся:

– Куда?

– Уяздовский бульвар.

– Тогда за двойную плату.

Сначала проехали через Желязну Браму. При каждом повороте Шоша валилась на меня.

– Ой, у меня кружится голова.

– Не бойся, я верну тебя домой.

– Улица совсем по-другому выглядит, если отсюда смотреть. Я прямо как царица. Когда мама узнает, она скажет, что ты соришь деньгами. Вот я сижу с тобой в дрожках, и это, наверно, мне снится.

– И мне тоже.

– Сколько трамваев! И как тут светло. Как днем. Мы поедем на элегантные улицы?

– Да, если хочешь, можешь их так называть.