Конечно, все они были правы, и я обещал им, как Сэму и Бетти, что приеду сегодня или в крайнем случае завтра, но неизменно в половине второго я шел на Крохмальную – проходил через подворотню, входил во двор дома № 7 и сразу видел Шошу, которая ждала меня у окна – светловолосая, голубоглазая, с косичками, маленьким носиком, тонкими губками, стройной шейкой. Она улыбалась, и в улыбке были видны ее ровные белые зубы. Она говорила на идиш – на еврейском языке Крохмальной улицы. На свой собственный манер она отвергала смерть. Хотя многие на Крохмальной давно уже умерли, в сознании Шоши Зелда и Эля еще держали бакалейную лавочку, Давид и Миреле торговали маслом, молоком, сметаной и домашним сыром, а у Эстер была ее цукерня, где продавались шоколадки, леках[52], содовая вода и мороженое. Каждый день Шоша чем-нибудь удивляла меня. Она сохранила старые учебники со стихами и картинками, старый блокнот, с которого началась моя литературная карьера, мои рисунки. С тех самых пор я не стал рисовать лучше.

Мне постоянно не давали покоя вопросы: как это может быть? Где нашла Шоша магическое средство остановить время? Что это – тайна любви или следствие замедленного развития? Как ни странно, Бася тоже не выказывала никакого удивления при моих посещениях. Я просто вернулся, вот и все. Я дал Басе немного денег (ведь я обедал здесь каждый день), и теперь, когда приходил к ней, в два часа или чуть позже, в доме пахло молодой картошкой, грибами, помидорами, цветной капустой. Бася накрывала на стол, мы втроем садились и обедали, будто никогда и не разлучались.

Бася готовила так же вкусно, как и во времена моего детства. Никто не мог придать борщу такой кисло-сладкий вкус, так приготовить капусту с изюмом и татарский соус. Она любила добавлять специи в еду. В ее кухонных шкафчиках стояли баночки с гвоздикой, шафраном, толченым миндалем, корицей, имбирем.

Бася все принимала с невозмутимым спокойствием. Когда она узнала, что я стал вегетарианцем, то не задала ни одного вопроса, а просто стала готовить мне на обед яйца, овощи, фрукты. Шоша доставала из-за ширмы свои старые игрушки и выкладывала их передо мной, как двадцать лет назад. За обедом Бася и Шоша разговаривали со мной обо всех своих делах. Камень на могиле Ипе наклонился, и теперь его подпирал другой. Басе хотелось поправить памятник, но кладбищенский сторож запросил пятьдесят злотых. У часовщика Лейзера есть часы с кукушкой, которая выскакивает каждые полчаса и поет, как канарейка. Еще у него есть ручка, которая пишет, даже если ее не обмакивать в чернильницу, а еще линза – с ее помощью можно зажечь папиросу от солнца. Дочка меховщика влюбилась в сына владельца притона в доме № 6, где бывала всякая шпана. Мать не хочет идти на свадьбу, но раввин Иося, который теперь вместо моего отца, сказал, что это грех. У дома № 8 рыли канаву и откопали русского сапера с саблей и револьвером. Мундир остался в целости, и на нем медали. Когда я расспрашивал про кого-нибудь с Крохмальной улицы, Бася знала об этом человеке все. Многие умерли. Из тех, кто остался в живых, одни уехали в провинцию, другие – в Америку. На улице умер какой-то нищий, и на нем нашли мешочек с золотыми русскими рублями. К проститутке ходил мужчина из Кракова. Первый раз он заплатил злотый и пошел к ней домой, в подвальную комнатенку. На следующий день пришел снова, и так день за днем. Он влюбился в нее, развелся с женой и женился на этой женщине.

Шоша молча слушала. Вдруг она выпалила:

– Она живет в доме номер девять. Теперь она порядочная женщина.

Я взглянул на нее, и она покраснела. Оказывается, Шоша понимает и такое.

– Скажи, Шоша, – спросил я, – кто-нибудь сватался к тебе?

Шоша отложила ложку.

– У лудильщика из пятого дома умерла жена, и сват пришел посмотреть меня.

Бася покачала головой.

– Почему бы тебе не рассказать ему про приказчика из магазина?

– Что еще за приказчик? – спросил я.

– О, он работает в магазине на Медовой. Коротышка, весь зарос черными волосами. Мне он не понравился.

– Почему?

– У него зуб гнилой. А смеется он так: «Эх-хе-хе! Хи-хи-хи!» – передразнила Шоша и рассмеялась сама. Потом посерьезнела и сказала: – Я не могу выйти замуж без любви.

<p>2</p>

Нет, Шоша не была ребенком. Я целовал ее, когда мать уходила за покупками, и она целовала меня тоже. Лицо ее пылало. Я сажал ее на колени, она целовала меня в губы и играла моими волосами.