– На дрожках? Зачем это еще? И что это вам вздумалось? Нет, как вам это нравится!

Шоша принялась рассказывать матери про наше приключение – проехали по бульварам, были в кондитерской, пили лимонад.

Бася нахмурила брови и укоризненно покачала головой:

– Чтоб я так жила, как я понимаю, зачем надо транжирить деньги. Если бы я знала, что вы собираетесь гулять по этим улицам, то погладила бы тебе белое платье. В наши дни нельзя быть спокойным за свою жизнь. Я зашла к соседям, и мы слушали по радио речь этого сумасшедшего Гитлера. Он так вопил, что впору оглохнуть. Вы ведь даже не ужинали. Сейчас я соберу на стол.

– Бася, я не голоден. Пойду домой.

– Что? Сейчас? Ты что, не знаешь, что уже почти полночь? Куда это ты пойдешь в такую темень? Переночуешь здесь. Я постелю тебе в алькове. Но вы же ничего не ели!

Тотчас же Башеле развела огонь, насыпала муки в кастрюлю. Шоша повела меня в альков и показала железную койку, на которой спала Тайбеле, когда оставалась на ночь. Она зажгла газовую лампочку. Тут хранилась одежда, лежали стопки белья – среди груды корзин и ящиков, оставшихся с того времени, когда Зелиг еще был бродячим торговцем.

– Ареле, – сказала Шоша, – я рада, что ты остался ночевать. Мне хорошо с тобой всегда – мне нравится есть вместе с тобой, пить с тобой, гулять с тобой. Я всегда буду помнить этот день – до тех пор, пока мне на глаза не положат пятаки – дрожки, кондитерскую, все-все. Мне хочется целовать тебе ноги.

– Шоша, что с тобой?

– Позволь мне! – Она упала на колени и стала целовать мои ботинки. Я сопротивлялся, пытался поднять ее, но она продолжала: – Позволь мне! Позволь!

<p>5</p>

Хотя я давно отвык спать на соломенном тюфяке, в алькове я сразу же крепко заснул. Вдруг в испуге открыл глаза. Белый призрак стоял у кровати, наклонившись и касаясь пальцами моего лица.

– Кто это? – спросил я.

– Это я, Шоша.

Мне не сразу удалось понять, где я нахожусь. Неужели Шоша пришла к моему ложу, как Руфь к Воозу?[55]

– Шоша, что случилось?

– Ареле, я боюсь. – Шоша говорила дрожащим голосом, как ребенок, готовый разрыдаться.

Я сел на постели:

– Чего же ты боишься?

– Ареле, не сердись. Мне не хотелось будить тебя, но я уже три часа не могу заснуть. Можно, я присяду на кровать?

– Да, да!

– Я лежу в кровати, а в мозгах будто мельница вертится. Хотела разбудить маму, но она стала бы ругать меня. Она занята по дому целый день и ночью спит как убитая.

– О чем же ты думала?

– О тебе. Ужасные мысли приходят мне в голову: будто настоящий ты уже умер, а ты только притворяешься Ареле. Черт кричал мне в самое ухо: «Он умер! Умер!» Он устроил такой трамтарарам, что весь двор мог бы услышать и выбранить меня. Я хотела прочесть «Шма»[56], но черт шипел мне прямо в ухо и подсказывал нехорошие слова.

– Что же он говорил тебе?

– Ой, мне стыдно повторять.

– Скажи мне.

– Он сказал, что Бог – это трубочист и что, когда мы поженимся, я буду мочиться в постель. Он бодал меня рогами. Срывал с меня одеяло и мучил меня ты сам знаешь где.

– Шошеле, это все нервы. Когда мы будем вместе, я поведу тебя к доктору и ты выздоровеешь.

– Можно, я посижу еще немножко?

– Конечно, но если твоя мать проснется, она подумает, что…

– Она не проснется. Когда я закрываю глаза, приходит мертвец. Мертвая женщина дерет мне волосы. Я уже вполне взрослая, чтобы быть матерью, а у меня еще нет месячных. Несколько раз я начинала кровить, мать давала мне вату и тряпки, но все прекращалось. Мама посоветовалась об этом со знакомой женщиной – торговкой, она продает сорочки, платки, брюки, и та женщина всем рассказала, что я больше не девушка, что я беременна. Мать таскала меня за волосы и обзывала по-всякому. Во дворе мальчишки кидались камнями. Это было раньше, не сейчас. Когда отец услышал, что случилось, он дал десять злотых, чтобы повести меня к женскому доктору, а тот сказал, что все это неправда. К нам зашла соседка, посоветовала отвести меня к раввину и получить от него бумагу, что я «мукасеш». Это значит, девушка потеряла невинность без мужчины, случайно. Отца не было в Варшаве. Мы пошли к раввину на Смочу. Раввин велел пойти в микву и там провериться. Я не хотела идти, но мать потащила меня. Банщица раздела меня догола, и я должна была показать ей все-все. Она трогала меня и щупала внутри. Я чуть не умерла от стыда. И потом она сказала, что я – кошер. Раввин спросил тридцать злотых за свидетельство, у нас столько не было, и пришлось уйти. А теперь я боюсь, что кто-нибудь придет и наговорит тебе плохого про меня.

– Шошеле, никто не придет, и никого я не буду слушать. Знаю, остались еще фанатики в Варшаве.