Читаем Сестры полностью

– Пить, – шепотом попросил Сережа. Валя смочила ватный шарик, помазала губы и рот ребенку (пить ему нельзя). Он жадно хватал вату, выжимая капли воды.

– Бедненький ты мой, потерпи, родной, денька через три будет легче, – тепло и нежно говорила она ему. Жалостью и участием полно сердце. «Неужели можно когда-нибудь привыкнуть к мучениям вот такого малыша? Нет, это значит перестать быть человеком, перестать быть врачом. Я не позволю себе очерстветь. Клянусь, Сережа!» И ей стало легче от этой клятвы.

– Ну, чем тебе еще помочь, маленький мой? – поправила подушку, чтобы удобнее было лежать. Часов в десять вечера ребенок снова уснул.

– Идите, доктор, – подошла к ней сероглазая с широким добрым лицом медсестра. – Я все назначения выполнила, посижу около него.

– Не оставляйте его одного, по возможности, – попросила Валя.

– Не беспокойтесь. Всё будет хорошо, – успокаивала ее дежурная сестра.

Валя шла домой. Тихий морозный вечер. Бело-голубыми искрами мерцал от мороза снег. Луна высветила легкое облачко, игриво спрятавшись за ним. Небо светлое, глубокое. «Будет завтра мороз, – машинально подумала Валя, и снова мысли вернулись к Сереже. – Вот, мать его и не знает, что у кровати ее сына стоит смерть. Как можно оставить ребенка? Волчица не оставляет своих щенков, жизнью своей рискует, чтоб защитить их. Что же это такое, хуже зверя может быть женщина? А может быть, с ней что-нибудь случилось? Война идет, кто ее будет разыскивать, не до этого, – мысли перенеслись домой. – Дома меня, наверное, потеряли. Позвонить, предупредить некогда было. В каждом большом городе обязательно есть что-то хорошее. Война, большая общая беда, и люди вдруг стали ближе друг другу, – перед глазами промелькнуло лицо Веры Васильевны. – Здесь у нее никого нет, может быть, поэтому так потянулась сердцем к Мишутке. И он быстро привязался к бабушке. Засыпает только у нее на диване, положив ручонки на шею», – губы тронула ласковая улыбка.

На другое утро врачи еще переодевались, натягивая халаты, вдруг дверь ординаторской широко распахнулась. На пороге появился небольшого роста профессор Вениамин Давыдович, с пышными седыми волосами, одуванчиком стоявшие на голове.

– На обход! – бросил он и пошел по коридору. Все посыпались за ним.

Сереженька прозрачно-бледный, маленький нос заострился. Пульс едва прощупывался тоненькой ниточкой, бился часто: ударов сто сорок в минуту. Живот вздулся. Он спал или был в забытьи.

Профессор посмотрел мальчика, выслушал его историю.

– Хороший малыш, но очень тяжелый. Выхаживайте! – обратился он к Вале. О чем-то всё думал, делая обход.

Теперь каждое утро, наодев халат, он первым делом спешил к Сереже. На тумбочке около него, после посещения профессора, пламенели мандарины, или желтые лимоны, или вдруг появлялся смешной клоун. Как бы он ни был занят, перед уходом обязательно забежит посидеть около малыша. И неузнаваемо меняется: исчезает холодная строгость, становится мягким, каким-то домашним. Валю трогало его участие.

Сережа поправлялся. Увидев профессора, улыбался, тянул к нему руки. Седой человек радовался, чувствовалось, что между ними существует какая-то внутренняя близость, любовь друг к другу.

– Такой милый мальчик, умница. С удовольствием взял бы его на воспитание. У нее четверо своих, – с надеждой говорил Вениамин Давыдович. При выписке пригласил приемную мать в свой кабинет. Но та увезла Сереженьку домой, видимо, тоже любила, как родного. Долго еще профессор с нежностью вспоминал Сереженьку.

После очередного обхода Валя зашла в ординаторскую. За столом, обхватив голову руками, навзрыд плакала Ксения Павловна.

– Что случилось? – испуганно спросила Валя.

– Не могу, не могу больше! У меня в четвертой палате умирает молодая женщина с саркомой бедра. Сейчас пришел к ней муж с двумя ребятишками двух и четырех лет. Она понимает, что умирает, видит их последний раз, прощается с ними. Плачет. Не могу! Жалко их! – и судорога свела губы заплаканного лица. Валя вспомнила, как в первое утро ее работы в больнице Ксения Павловна сказала: «У нас каждый день трагедия, слез не хватит». И вот – плачет сама. Не выдержало женское сердце, старый хирург остается в первую очередь человеком, и чужая боль отзывается в нем болью. За ее плечами – лет двадцать работы в хирургическом отделении, и вот – ревёт по-бабьи над чужой бедой. Ревет от горя, от своего бессилия помочь. Несколько дней тому назад так ревела Валя: в ее палате умирала молодая женщина. Через неделю после замужества запнулась в цехе и упала правым коленом на острый кусок железа. Маленькая, всего два сантиметра ранка, оказалась проникающей в сустав. На другой день, с ознобом, поднялась температура до сорока, потом упала до тридцати пяти. Развивалось острое заражение крови. Для спасения жизни предложили ампутацию ноги. Ей было двадцать два года. Она категорически отказалась.

– Лучше умру, не хочу жить без ноги! – заплакала молодая женщина. На третьи сутки Валя как раз дежурила, вечером она попросила: