Читаем Серая мышь полностью

— Мы глубоко верили и уповали на бога — что-то должно было произойти! — говорил Вапнярский.— И произошло. В Фултоне 6 марта 1946 года,— запомни, Улас, эту историческую для нас дату,— выступил Уинстон Черчилль с большой и мудрой речью. Он говорил о том, о чем мы, националисты, говорили давно об экспансионистских тенденциях Советов, о том, они хотят заграбастать в свои лапы всю Европу; тонко, а порой и весьма прямолинейно призывал Запад к крестовому походу против Москвы, осудил всякое примиренчество с большевиками. Мы ликовали: войны не миновать, и ждали, страстно ждали, что вот-вот на Москву обрушится атомная бомба, испепелит Кремль и все большевистское руководство, а мы уж на Украине сами добьем тех, кто стоит на пути нашей великой идеи! Ты веришь, Улас, по ночам я не мог спать, мне снились львовские и киевские соборы, гудящие от колокольного звона, патриархи в золотых ризах, празднично разодетый народ, встречающий нас, освободителей. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким счастливым, как в те дни, даже в прекрасные времена нашего прихода на Волынь; тогда хозяевами были все же немцы, и мы позже поняли, что не быть Украине свободной, они сделают нашу родину своей вотчиной, колонией, а нас — рабами. А тут — Англия, Америка! Великий политик Черчилль, могущественные страны с мощным оружием, с демократическим строем, осуждающие всяческие экспансии, выше всего ставящие свободу своей страны и уважающие суверенитет и свободу других. О, я еще никогда не был так счастлив! На меня нашло такое, что я готов был смеяться и плакать денно и нощно. Да и все вокруг, все наше воинство радовалось, ибо появилась надежда, великая надежда!

Вапнярский плеснул в стаканы виски, разбавил содовой, бросил кусочки уже начавшего таять льда и заговорил несколько спокойнее, деловитее:

— Меня вызвал к себе командующий, сам Шухевич-Чупринка, и сказал: «Богдан, мы тут долго совещались, советовались и пришли к единому мнению: надо немедленно связаться с англичанами, объяснить им, что являемся самыми ярыми врагами большевизма и его захватнической политики по отношению к другим странам и можем быть хорошими союзниками, мощной пятой колонной в центре Европы; но нам нужна поддержка, нужно оружие и боеприпасы. Думаю, как раз приспело время, они поймут нас и пойдут нам навстречу».— Вапнярский помолчал и взволнованно заходил по комнате, затем остановился прямо передо мной и проговорил тихо, с величайшей гордостью: — И сказал Шухевич: «Эту миссию, дорогой Богдан, мы возлагаем на Тебя. Тебе знакомы многие дороги Европы, ты знаешь языки, ты человек большой культуры, обладаешь не только талантом военного, но и прекрасный оратор, ты умеешь убеждать; таланта дипломата у тебя побольше, чем у кого бы то ни было из нас. Готовься в дорогу, всем необходимым мы тебя снабдим. Наиглавнейшая твоя задача — связаться с английской или американской разведкой. У нас имеются кое-какие адреса в Мюнхене...»

Далее Вапнярский, то ли утомившись, то ли не имея большого желания говорить, неохотно рассказал мне о тех днях, когда попал в Мюнхен. Он разыскал кого следовало, встретили его неплохо, но ни о какой помощи оставшимся в украинских лесах отделам УПА они не хотели и слушать. На прямой вопрос, будут ли американцы и англичане воевать с Советами, они лишь загадочно улыбались, предложили устроить Вапнярского в лагере для перемещенных лиц, пообещав держать с ним постоянную связь, одним словом, обязали его стать агентом и выполнять задания оккупационных властей. И заверили, что такие люди, как он, в лагерях «Дисплейст персоне» (лагерях депортации) нужны не меньше, чем в Карпатских и Волынских лесах. Вапнярский возглавил один из комитетов, ведущих пропаганду среди беженцев и перемещенных лиц о невозвращении в Советский Союз и в те страны Европы, где к власти пришли коммунисты. Эти комитеты поддерживали и контролировали западные спецслужбы. Члены комитетов могли беспрепятственно перемещаться из лагеря в лагерь и проводить там нужную работу.

— Короче,— поспешно сминая рассказ о тех днях, говорил Вапнярский,— мы держали лагеря в своих руках; неугодных и непослушных приходилось наказывать, а с прокоммунистическими элементами поступали еще суровее: борьба продолжалась и в лагерях. Мы оказали Западу великую услугу. Тысячи людей благодаря нам не вернулись обратно под крылышко коммунистов — уехали в Австралию, Бельгию, Канаду.

Под утро мы с ним заснули вдвоем на одной кровати. Я уснул не так быстро, как Вапнярский: мысли о Гале и сыне заполоняли меня, вытесняя и все услышанное, и сон. Проснулся я от голоса Вапнярского, от какого-то потустороннего, но внятного бормотания. Посмотрел на него — глаза закрыты, пальцы судорожно вцепилась в рубашку, сухие губы шевелились, четко выдавливая слова: