Читаем Серая мышь полностью

— Ула-а-с!..— Лицо его заалело, красивые серые глаза наполнились слезами.

И я разрыдался, впервые за все это время. Так мы встретились с Богданом Вапнярским-Бошиком. С тех минут возродилась наша давняя привязанность, постепенно переросшая в дружбу, полдня и всю ночь проговорили мы с ним; пили виски с содовой и твердым, как кристаллики алмаза льдом, и говорили, говорили. Я рассказал о своих хождениях по мукам, он — о своих; в ту ночь я узнал синопсис его жизни больше, чем за все то время, что мы были знакомы. Потом я кое-что записал, конечно, всего из долгого разговора припомнить не мог, но главные события раннего периода своей жизни и работы в националистической организации, о том времени, когда мы расстались.

Родился Богдан Вапнярский в 1912 году в селе Береги под Самбором, где его отец был священником. Учился в Самборе, в Львовском политехникуме, а потом в Пражском университете, там и началась его националистическая деятельность. Дальше — города и веси Чехии, Польши и Западной Украины; подполье, тюрьмы, снова подполье. Он находился на нелегальном положении и в то время, когда мы с ним познакомились в Варшаве, в доме Сулимы. Все остальное я о нем знал. После того, как зажила рана от пули ковпаковца, Вапнярский снова вернулся в УПА, уже сильно поредевшую, загнанную вглубь Волынских лесов и в Карпаты. Упавцы вынуждены были разбиться на небольшие отделы, которые нападали на мелкие отряды Красной Армии, активистов, всех, кто старался помочь Советам восстанавливать разрушенное войной хозяйство, был связан с коммунистами; устраивали набеги на фабрики и заводы, которые находились в сельской местности, на колхозы и совхозы, взрывали мосты, уничтожали транспортные средства, сжигали здания сельских Советов, дома активистов, клубы.

— Мы знали,— говорил Вапнярский со скорбью в голосе,— что победить в этой войне нам не удастся, что мы обречены на гибель, и все же надеялись: а вдруг случится чудо, вдруг американцы и англичане одумаются и двинут свои армады на Советы?! Вся наша борьба должна стать новым стартом для западных союзников. Мы надеялись, что Запад надлежащим образом оценит наши акции против коммунизма как потенциальное антисоветское орудие в будущем, а будущее, как нам казалось, начиналось уже в те дни. Мы с нетерпением ждали конфронтации в лагере союзников; политические трения, вплоть до мелкой грызни, были для нас ручейками радости и вызывали море надежд.

В первые минуты встречи мне хотелось больше узнать о судьбе знакомых, тех, с кем я столько месяцев провел в лесу, ну и, прежде всего, о Гале и Тарасе. Когда я спросил о них, Вапнярский, уже увлекшись ораторской велеречивостью,— а в такие минуты он забывал обо всем, не касающегося его идей,— лишь мельком, как о чем-то маловажном, заметил, что Галя с сыном то ли сама вернулась из Австрии, то ли их оттуда вернули.

— Куда, как? — нетерпеливо спросил я.

— Кажется, в Польшу, она ведь полька? — дернулся Вапнярский, недовольный тем, что его перебивают такими мелочами.

— Она была полуполька,— выкрикнул я.— Говорите же, что вы о ней знаете?!

Вапнярский отхлебнул из стакана, сожалеюще посмотрел на меня, так смотрят на тупого наивного ученика, который во время объяснения учителя вдруг перебивает его глупым вопросом.

— Неужели вы не понимаете, что мне это очень важно знать!

Вапнярский, погасив на лице досаду, тактично кашлянул, кажется, до него наконец дошло то, чего я хотел в те минуты.

— Точно не помню — столько было за это время всего! — глухо произнес он.— Юрко должен знать, он что-то мельком говорил мне о них.

— Что, хоть примерно, что он говорил?

Вапнярский отпил из стакана, подержал виски во рту,

проглотил, полузакрыв глаза, и, не глядя на меня, ответил:

— Нет, не помню, лучше у него спроси. Он стал набожным человеком и неправды не скажет.— Посмотрев на меня уже сочувствующим взглядом, он тихо произнес: — А я не знаю, ей-богу, не знаю...

— А где Юрко?

— Был в Штатах, теперь в Торонто, переехал сюда, мы же с ним бобыли, холостяки.

Меня неимоверно обрадовало даже это неопределенное сообщение; я готов был в ту же минуту ехать в Торонто, хотя в кармане у меня не было ни цента. Сказал об этом Вапнярскому. Он обещал взять мне билет, даже приодеть и помочь найти постоянную работу, выразил надежду, что я по-прежнему останусь активным борцом ОУН. Я подтвердил, что и не думаю из нее выходить, просто жизнь замотала меня, и я очень рад встрече со своим давним учителем и другом. Мы уже обнимались, я верил тому, что все будет хорошо, тем более, если у меня снова такой покровитель, как пан Вапнярский-Бошик. Сидя в продавленном плюшевом кресле, я все слушал и слушал Вапнярского, который за всю ночь так и не присел: стоял у стола, либо ходил по комнате; голова его была гордо закинута, глаза молодо сверкали, лицо раскраснелось от выпитого, от воспоминаний о пережитом.