Читаем Серая мышь полностью

Этот разговор как бы сблизил Лукерью и Джулию, они стали не только напарницами по работе, но и приятельницами. Однажды Лукерья призналась:

— Знаешь, я даже за своего покойного мужа, за серба, вышла замуж только потому, что он был похож на Бошика, такой же высокий, такие же седые волосы и моложавое лицо.

А потом Богдан и Лукерья встретились наедине. Я не любопытствовал, как развивались их дальнейшие отношения. Где-то через месяц, вернувшись с работы усталый, я свалился в постель. Джулия обычно в такое время не трогала меня, тем более, что сама собиралась на работу. Но тут стала теребить, прижалась ко мне.

— А что я хочу тебе рассказать... У них отношения уже зашли далеко.

— У кого и какие отношения? — не понял я.

— У Вапнярского с Лукерьей.

Меня это не очень взволновало, не дослушав подробностей, я уснул.

А через некоторое время, когда мы возвращались с какого-то очередного заседания, Вапнярский пригласил меня в свой шикарный черный «мерседес», чтобы подвезти домой, и неожиданно заговорил о Лукерье.

— Есть одна милая, симпатичная женщина... К ее достоинствам можно добавить еще и то, что она оказалась первой из женщин, кто заставил меня крепко задуматься: а не распрощаться ли с холостяцкой жизнью?

— Если это не помешает революционной работе,— усмехнулся я; во мне уже тогда стал проростать червячок скепсиса.

Но Вапнярский словно не слышал моих слов.

— Устал я приходить на темные окна,— сказал он серьезнее, чем обычно, когда речь заходила о подобных вещах.— Хочу жениться, тем более, насколько я понимаю современную ситуацию, в ближайшие сто лет ни на войну, ни в подполье мне уходить не придется, мы теперь меж двух океанов на крепком якоре; штормы и качки — для других.

К тому времени мы были уже на «ты», и я ответил:

— Твое дело, Богдан.

— Пойдешь ко мне в свидетели?

— Пойду.

— Ну, а вторым будет Юрко, хочу, чтобы у меня свидетелями были мои друзья и сподвижники. Многих уже нет, а мы должны беречь друг друга и заботиться один о другом...

— Давай, Богдан, вон к той глухой стене, там можно парковаться,— говорю я, забыв, что сижу не в «мерседесе», который Лукерья давно продала, а в женском «фиате», и рядом со мной не Богдан, а его вдова. Со страхом взглянул на нее; но она, занятая выбором места, как будто ничего не услыхала, а может, сделала вид, что не слышит.

Мы вышли из машины; народу битком. Не люблю я людские столпотворения и уже жалею, что поехал.

— Чего это тебе вздумалось смотреть на нее? —спрашиваю раздраженно.— Мало ты ее видела по телевизору?

— Телевизор — это не то,— мягко защищается Лукерья.— По телевизору все равно, как в кино, постоянно кажется, что все выдумано. А тут в натуре...— Лукерья прячет в сумочку ключи от машины, достает сигареты, лихо, по-мужски щелкает зажигалкой, приостановившись, делает несколько затяжек и, задумчиво улыбаясь, говорит: — У каждого в детстве были свои несбыточные мечты, у меня — стать королевой, веришь? — Она покачивает головой и удивленно усмехается,— И откуда у девчонки, выросшей на окраине провинциального городишка, такая мечта? Причем мечта довольно серьезная, хоть и нереальная. Мне почему-то верилось, что она когда-нибудь сбудется. И мечтала я стать не какой-нибудь там княжной, не царицей и не царевной, а именно королевой. Почему? Может, само слово привлекало, ассоциировалось с красотой, богатством, властью. Веришь: я и детям в детсадике только о королевах сказки рассказывала, чаще всего выдумывала сама...

— А ты попробуй — вспомни и запиши, может, книга сказок получится. За полезный совет — треть гонорара,— говорю я, и на меня вдруг находит легкое, игривое настроение. Мне хочется похулиганить, конечно, в пределах допустимого, чтобы никого не задеть и чтобы меня не смазали по физиономии. Увидев на побережье Онтарио отделенных от людской толпы полицией журналистов с поднятыми воротниками, уже порядком замерзших, ожидающих прибытия ее величества, наверное, часов с семи утра, я говорю громко, шокируя Лукерью:

— Ох, уж эта чудодейственная сила журналистского пропуска, висящего у представителя прессы на шнурочке с фотографией, проштампованной полицейской печатью! Она создает контакты с королями и королевами, с великими и псевдовеликими людьми.

— Перестань,— с укоризной шикает на меня Лукерья.— Нас арестуют!

Чтобы этого не случилось, я достаю из кармана продолговатый блокнот с обложкой, разлинованной белыми полосами, и прижимаю его ко рту. Блокнот похож на микрофон — оттопыриваю плащ, будто его оттягивает коробка магнитофона, и продолжаю игру:

— Нашу достойную гостью из Великой Британии, королеву Елизавету Вторую чистосердечно приветствуют в Торонто представители всех наций и сословий — в джинсах, в свитерах и в сникерсах. Было бы лето — приветствовали бы и в шортах,— а она каждой клеткой чистейший кровей аристократка. Нельзя представить себе ее в помятой старой одежде, без прически, без пудры и вообще без ничего. Любая, даже самая ничтожная мысль о нашей гостье глубоко волнует нас. Банки из-под пива и кока-колы, окурки переполнили все мусорные урны.