Помнится, Шамсолла как-то огрызнулся подобным образом на вопрос донимавших его дам полусвета, когда граф совершал прогулку в Тюильри. С тех пор эта шутка пошла гулять по свету, и Бальзамо тут же приспособил её к делу.

Как воспитывать таких, как Калиостро? Как вложить в него трепет и страх ко лжи, к богатству? А ведь этот грубиян далеко не самое скверное издание человека.

Как быть в таком случае с маркизой де Помпадур? С королем Людовиком XV, циничным остроумцем и дальновидным, но неудачливым интриганом. В его испорченности было даже какое-то обаяние, присущий только французам шарм. Он не обманывался насчет верности и любви близких к нему людей. «Все эти бесчисленные партии придворных, дерущиеся за королевские милости, – как-то признался он Сен-Жермену, – нагуливают жир исключительно на моих пороках».

Глава 2

Граф Сен-Жермен был представлен королю маршалом Бель-Илем зимой 1757 года – в ту самую пору, когда после покушения Дамьена Людовик XV на две недели впал в задумчивое, меланхолическое состояние, и на вопрос придворных, как он себя чувствует, ответил: «С телом все в порядке…» Рана действительно оказалась неопасной – лезвие ножа прошло по касательной и лишь приоткрыло мышцы на спине. Узнав от маршала Бель-Иля, что в Париже вновь объявился чудо-человек Сен-Жермен, король попросил старика представить ему этого «занятного сновидца».

Версаль в эти январские дни гудел как растревоженный улей. Партия противников маркизы де Помпадур, «этой способной мещаночки», как выразился о ней герцог Ришелье,* готова была отпраздновать победу. После двенадцатилетнего плена его величество, по-видимому, нашел в себе силы расстаться с прежней пассией и обратить очи горним высотам. Архиепископ парижский Кристоф де Бомон уже не раз намекал, что его величеству прежде, чем получить отпущение грехов, следует разорвать греховную связь, пусть даже перешедшую в теснейшие дружеские узы, удалить из Версаля известную всем особу и лично заняться насущными заботами государства, которое уже около года как было втянуто в бессмысленную европейскую войну.

– Не такая уж она бессмысленная, – ответил Людовик. – Неужели ваше преосвященство желает, чтобы пруссаки перешли Рейн?

– Что такое Пруссия, ваше величество, – возразил архиепископ. – И что такое Франция! Это несоизмеримые вещи.

– Пока! – коротко ответил король. Разговор с де Бомоном всегда утомлял его. Когда-то архиепископ внушил себе, что в его обязанности входит предостерегать короля от греховных поступков и с тех пор он ни на йоту не отступил от этого правила. Король с детства тихо ненавидел менторов. Встретив такого, Людовик, прежде всего, старался выявить, какой практический, а чаще всего корыстный интерес прячется за укоряющими, полными сострадания взорами, наставлениями, обращением к Богу как к последнему аргументу в человеческом споре. Когда же король обнаруживал, что подобный человек искренне верит в свое предназначение, Людовик терялся. Рвение архиепископа в этом смысле превосходило всякие пределы. Король чувствовал себя безоружным в споре с ним. Все его суждения и взгляды установились полвека назад, в эпоху регентства, и с тех пор архиепископу и в голову не могло прийти, что, возможно, их стоит в чем-то пересмотреть. Доказывать, спорить, пытаться убеждать такого человека, себе дороже, в этом Людовик убедился давным-давно, когда ещё горел жаждой героических деяний, мечтал о славе полководца, о непоколебимой системе взаимной безопасности в Европе, которая позволила бы Франции процветать, а ему заняться личной жизнью. Вовсе не развлечениями – в последнюю очередь развлечениями! – но, прежде всего, познанием тайн природы и человеческой натуры. Ту же самую систему взаимного уравновешивания интересов, какую он надеялся установить в Европе, король желал устроить в Версале. Для этого следовало в первую очередь реорганизовать двор на разумных началах, приблизить людей достойных, опытных, склонных к шуткам, розыгрышам, при этом разбирающимся в военных, политических, религиозных, финансовых вопросах, способных в верном направлении везти этот воз дерьма, который называют государством. Таких, например, как маршал де Сакс или, как его звали на родине, в Германии, полководец Мориц Саксонский.

Мечта была прекрасная, завораживающая своей неосуществимостью. Была бы его воля, он бы запретил этому де Бомону появляться во дворце. Сразу же убрал бы принцев крови, каждое утро досаждающих ему с помощью так называемого этикета. Соблюдение принятых при дворе правил поведения казалось королю пыткой, сопоставимой с терзанием узников в подвалах инквизиции. Один надевает чулки, другой поливает водой из кувшина, дофин[90] помогает натянуть сорочку – и все сплетничают, сплетничают и сплетничают. Ехидничают, отпускают скабрезные – редко остроумные – шутки. Начинают что-то выпрашивать, тут же ссорятся друг с другом. Когда король повышает голос, наигранно пугаются. Льстят и порой так двусмысленно, что хочется пнуть ногой подобного умника.