Читаем Сен-Жермен полностью

Что касается легенды, то после прочтения стало совсем невесело. Даже с точки зрения химии она не выдерживает критики, ведь всем должно быть известно, что огонь является стихией разрушительной, ни в коем случае не созидательной! Сен-Жермен всегда утверждал, что только невежды могут связывать надежды на создании философского камня, на обновление общественных нравов с умертвляющим жаром или с горнилом революции. Верхом неразумия является вера, что с помощью огня можно создать что-то новое. Да, имя Хирама упоминается в Библии, но выводить из этого свидетельства столп веры! Извечная попытка сотворить себе кумира… Он глянул на помертвевшее небо, горы на закате ещё улавливали и преломляли гаснущее сияние. Неожиданно небосвод заиграл всеми цветами радуги, но перевес оставался за густо-красным, победным. Через несколько мгновений сияние обернулось жемчужным блеском. Следом горы вспыхнули ещё раз и угасли окончательно, только дробящиеся световые столбы ещё указывали путь на Восток. Там таился ответ, туда следовало направить стопы. Граф определенно догадывался об этом. Судя по предсказаниям во сне, только в Гималаях ему суждено было обрести вечный покой. Здесь, в Европе – никогда!.. Но было лень трогаться с места, спускаться в долину, затем трястись по поганым швейцарским дорогам в сторону Венеции. Там ждать оказии, чтобы отправиться в Индию. Добраться до Калькутты полдела, надо было ещё составить караван до Дарджилинга и только потом идти в горы. В молодости он шагал не задумываясь, куда сердце позовет. Так и кружил вокруг Гималаев – то со стороны Индии зайдет, то в Китае издали глянет на сияющие вершины. В первый раз он рискнул войти в страну света в пятидесятых годах прошлого века, во время второго путешествия в Индию, которое совершил вместе с генералом Клайвом, обвиненным в последствии в чудовищных злоупотреблениях и безжалостном ограблении туземного населения. Но об этом после – генералу Клайву и путешествиям в Индию граф собирался посвятить отдельную главу своих воспоминаний. Это будет захватывающее чтиво, здесь он раскроет секрет обработки драгоценных камней, а также даст рецепт особого стекла, которое после огранки никто не сможет отличить от самоцветов.

Что касается легенды! Ох, годы не в радость – он уже начал терять ясность мысли. В Гималаях во время третьего путешествия он познакомился с неким ламой, тоже долгожителем и чудотворцем. Этот гуру[85] был настоящий святой. Стоит поведать историю его смерти.

Граф закрыл глаза, с помощью привычного набора слов погрузил себя в транс, и молодость – пора, когда ему только-только стукнуло восемьдесят, вновь возродилась перед ним. Скоро растаял прямоугольник окна, в котором блистали покрытые снегом альпийские вершины, потускнела зелень лужка, налились чернотой деревянные столбы, подпиравшие черепичную крышу. В комнате начал клубиться мрак – сначала исчезло ощущение закрытого пространства, затем стали пропадать бумаги со стола. Напоследок мелькнула мысль – братья-масоны, по-видимому, считают меня одним из двадцати семи мудрецов, которым ведома тайна мистического треугольника Хирама? Вечный самообман… Ловушка, в которую разум раз за разом загоняет себя…

На этом обыденность окончательно свернулась. В нос шибанул запах моря, уши придавил грохот ревущего океана, сердце замерло от страха, когда он услышал душераздирающий скрип деревянной коробки, по недоразумению называемой кораблем. Он оказался заперт в обезумевшей каюте, как в гробу, стены пустились в дьявольский пляс, и посреди взбесившегося пространства граф узрел проплывы вздувающихся пузырей – в одном из них он увидел кукольную головку того, кто разрушит прежний порядок, сдвинет с места историю. Точно, это была головка младенца Наполеона…

Значит, третье путешествие в Индию я совершил в 1769 году.

Припомнилась деревянная барка, несколько дней одолевавшая узкие рукава, которых бесчисленное множество в дельте Ганга. По утрам над водой собирался теплый и зловонный туман, разгоняемый лучами тропического солнца. На отмелях и песчаных берегах десятками лежали крокодилы. Каждое из этих животных было от пятнадцати до двадцати футов длины. Иногда на остановках я ходил в лес с английскими офицерами стрелять попугаев. Через три недели по притоку Брахмапутры мы наконец добрались до Дарджилинга, отсюда далее на восток по вьючной тропе. Не могу сказать, что путешествие было безопасным, но как обычно меня спасало знание чужих языков и способность внушить своим спутникам и встречавшимся на пути угрюмым жителям, что нет на свете ничего тайного, которое не стало бы явным. Чем выше в горы, тем миролюбивее становились горцы. Мы продвигались по вековому лесу, заполненному облаками. Распустив хвосты и лохмы, туманы стаями, догоняя друг дружку, бродили по склонам. Солнечный свет придавал им призрачность, с ветвей свисали полосы мертвенно-зеленоватого мха, выступавшие из розоватой сырой взвеси. Казалось, вся страна была погружена в неизъяснимую тревожную тайну.