Читаем Семейщина полностью

— И хрен с вами: сидите! Одни управимся! Председатель Мартьян еле утишил бурю бранных негодующих криков:

— Управимся, граждане старики… прошу не волноваться! Да только какой вам прибыток: кто пятерку в пай не внесет, тому ни соли, ни гвоздя… ничего, значит. Локти кусать станете…

— Обманете! — уже потише подали голос старики.

— Чтобы обману не было, — предложил Мартьян, — своего поставьте в лавку председателем, не солдата…

Сход разом взорвался. Солдаты-фронтовики дробно ударили в ладоши. Старики заспорили, замахали руками. Тряслись бороды, обращенные друг к дружке… Сход раскалывался.

Лишь к вечеру, когда над Тугнуем пылал розово-медный закат, тугие старики порешили:

— Быть Федору Иванычу главным лавочником.

— Зуда — он в городу бывал, дошлый!

Но тут нежданно всплеснулся чей-то супротивный голос:

— Нашли кого: не за доброе ему перст отгрызли… бог шельму метит!

— Хэка, паря, — вступился за подходящего, ему казалось, кандидата Аноха Кондратьич, — хэка, паря, что вспомянул… ну и злопамятный народ… сколь годов то было…

— И перст-то не отгрызли, — больше, никак, стал, — поддержал смеха ради председатель Мартьян, которому надоела эта ряда с неподатливыми стариками.

Снова тряслись, будто в лихоманке, взлохмаченные, ручьистые бороды:

— Зуда, ему с руки — с начальством обхождение имел, в город наезжал.

— Он те без штанов пустит, будет вам обхождение! — намекнул отец Карпухи Зуя на давние нечистые делишки Зуды.

— Мало ли что, — оборвал батьку Карпуха, — молод был — грешил, теперь не слыхать. Хозяин Зуда. Свой, в кровососах не значится.

Возражавшие постепенно обмякли — и впрямь, худая слава Зуды куда долговечнее его дел. Правый глаз новоявленного кооператора моргал чаще обычного: Зуде оказали-таки честь, отметили миром.

«Не обошлось без Зуды!» — самодовольно думал польщенный Федор Иваныч.

Среди прочих членов правления по настоянию фронтовиков очутился нелюдимый пастух Алдоха. Это имя снова взбаламутило стариков.

— А-а-а! Вот вы кого?.. Богохульника! — брызгая слюной в солдатские обветренные лица, взревели Ипатовы дружки-подголоски.

Однако стоящий поодаль Ипат Ипатыч шепни своим:

— Нужды нет… Кричите за Алдоху. Пущай потешатся напоследях.

Неожиданно для всех уставщик при народе первый протянул Зуде пятерку:

— Пиши и меня…

Как ни надеялся пастырь на чехов, но нехватка соли прижимала и его… «Там либо будет, либо нет, — думал он, — а риск невелик… Кто их знает?»

Уж коли сам Ипат Ипатыч деньгу выложил и, значит, кооператив антихристовым наваждением не признает, — глотку драть супротив никто не станет, значит, так и надо… Быстро собрал Зуда с мужиков паевые, — ох, уж и повертелся же он эти дни! — и снарядился на четырёх подводах в город — прямо по Тугную через Бар.

Из Верхнеудинска он привез всего по малости: соли, спичек, керосину, ниток, ситцу, гвоздей, сахару, мыла… Еще до его возвращения потребиловке отвели пустующую на тракту за мостом большую избу покойного Парамона Ларивоныча, — в кои-то годы держал Парамон в ней заезжую квартиру.

Едва суетливый Зуда с помощью подводчиков растолкал привезенные товары по углам Парамонова обширного дома, — бочки, мешки, нераспакованные ящики загромоздили двери и проходы, — народ хлынул в лавку со всех концов села.

— Завтра! Завтра — я говорю! Ишь ящики не расколочены, по полкам ничего не раскладено, — надрывался Зуда…

Утром, когда Харитон Тряси-рука, самый грамотный из членов правления, примащивался с записной книгой и счетами за прилавком, а у крыльца перед закрюченной дверью гомонили бабы, — в потребиловку заявился с пастухом Алдохой бешеный староста Мартьян. Они оглядели чинно разложенные на свежих досках пестрые ситцы.

— Сельский совет порешил: товар давать в первый черед самым что ни есть беднеющим, — повернулся Мартьян к копошащемуся в уголку Зуде.

— А как же прочие пайщики, ась?! — чуть не закричал Зуда.

— Прочим — что останется, — бешеный староста был невозмутим. — Так, что ли? — повернулся он к Харитону.

Тот кивнул квадратной своей головой.

— С тем и пришли, — подтвердил Алдоха…

Товару было действительно маловато: трудно с товаром в городе, и как ни изворотлив Зуда, большего он не смог добиться.

Мигом оголились полки новой потребиловки, — всё расписали и роздали советчики по захудалым дворам.

Однако и не все: поздно вечером Мартьян Алексеевич заявился в лавку к Зуде и приказал отпустить ему две штуки ситца, десять фунтов сахару, пуд соли и дюжину кусков мыла для особых, как он сказал, надобностей сельсовета. Весь этот товар Мартьян тайком забрал к себе домой.

Прочие, оставшиеся на бобах, пайщики-богатеи, вроде Астахи Кравцова, не давали проходу пришибленному Зуде.

— Я же… я же… не я тут хозяин, — бормотал тот в свое оправдание, дергал плечами и, не останавливаясь под окнами, бежал дальше.

— Упреждали ведь: обманет. И вот…

Добро еще, заступился за обескураженного лавочника перед мужиками Ипат Ипатыч: сумел Зуда сунуть уставщику втихомолку полкуля соли.

— Не он обманул, не он, — разъяснял пастырь где только мог. — Советчики то устряпали… Алдоху спросите — на нем новая рубаха.

Скрипели зубами обойденные богатеи.

7