Читаем Семейщина полностью

— Чо поздно выехали, переночевали бы дома! — насмешливо крикнул кто-то им вслед.

— Недосужно, в Хараузе заночуем.

— Хараузцы вам дадут по ночам шляться в такое время, аховый народец! А можа, и там Красная гвардия?

— Нет, те с Тугную прискакали. Знаем. Никого в Хараузе нету, а хараузцев не боимся. С Тугнуя красные… Бегут с Байкала.

В самом деле, красные войска под напором подавляющих сил сибирской контрреволюции отходили от Байкала. Не задержали чехов и золотопогонников ни поврежденный, закупоренный слюдянский тоннель, ни кругобайкальские отвесные скалы. Рассыпаясь, дробясь в степях на мелкие, разрозненные отряды, стремительно откатывались на восток мадьяры и русские красногвардейцы.

Никольцы уже знали все. Бешеный староста Мартьян, казалось им, поубавил спеси. Ипат Ипатыч проходил мимо совета с неудержимой, спрятанной в бороду ехидной ухмылкой. Замолившийся вконец его подручный Федор Федорович, начетчик, ожидающе вздыхал. Злорадно шипели богатеи: какую бы отместку учинить советчикам за выгребенный хлеб, за уведенных в Красную гвардию коней, за впустую вложенные в потребиловку копейки… По ночам председатель Мартьян выставлял у совета крепкие дозоры.

В эти дни Дементей Иваныч часто говаривал жене и детям:

— Пронесло бы скорей!.. Сидите, и не рыпайтесь. Оказия творится на белом свете!..

Затаенная, взволнованная тишина легла на деревню. Где уж тут рыпаться! В семи верстах, в Хонхолое, стоял красный отряд обвешанных наганами и бомбами людей, и люди эти посадили под замок попа и трех крепких мужиков.

Не прошло, однако, и недели — и хонхолойский отряд подался в степи, к Монголии.

— Жмут, видать, их, — усмехался Дементей Иваныч, — даром, что обворужены.

Вскоре тайком прокрались в деревню молодые парни и солдаты, ушедшие весною в Красную гвардию. Они хоронились в подпольях, в погребицах, на сеновалах, в банях, на улицу, — боже упаси, — не выглядывали. Некоторые на дальние заимки зараз смотались… Вернулся таким порядком и Федотов недруг Лукашка.

— Отвоевался гвардеец красный! — узнав об этом, расхохотался Федот…

Как-то под вечер нежданно заскочили в Никольские ворота на взмыленных конях семеро вооруженных с ног до головы вершников, — на лицах серая мгла многих десятков верст безвестных степных дорог, на фуражках кумачовые отметины вместо кокард.

Галопом пронеслись вершники по тракту, не доезжая моста перед советом, свернули круто в тряскую, заболоченную кривизну проулка и, бросив коней, рассыпались по гумнам. Мужики видели, как через огромный невыкошенный пустырь стреканули двое: паренек лет четырнадцати да человек с желтыми полосами на штанах, — не иначе, казак. Двое других отстали от них, шмыгнули в старую брошенную баню…

И вслед им, той же минутой, в деревню ворвалась конница — полсотни добрых коней. Все конники, как один, в зеленом сукне. Впереди — офицерской выправки горбоносый, чернявый, в очках без оглобель. Бабы на тракту успели приметить и эти чудные очки, усаженные на тонкий хребет носа, и блестящие золотые погоны… Горбоносый заорал высунувшимся в окна кичкастым бабам:

— Красные сейчас проскакали… красные!.. Куда они делись, сволочи?!

Бабы враз захлопнули створки.

Отряд рассыпался по деревне… Вскоре у прокопченной бани раздались раз за разом два выстрела, хлестко разорвали вечернюю тишь.

— Ишь ты, в голову сзаду… и готово! — поглядывая издали на эту расправу, ахнул серебрянобородый дед Анисим.

Пятерых, со связанными назад руками, вывели с разных сторон на тракт и, окружив конным кольцом, пригнали к брошенному колодцу. Колодец этот в старинные еще времена был опоганен сорвавшейся в сруб собакой, журавль давным-давно подгнил и завалился, и только перекладина на двух столбах высилась над крышами изб. Ее-то, перекладину, и заприметил горбоносый.

Любопытные повалили из улиц на тракт, начали с опаской приближаться к вершникам в погонах.

— Пули на них еще тратить! — спрыгивая с лошади, желчно крикнул горбоносый.

Первым вешали казака. Желтые полосы его штанов взметнулись вверх под перекладину, и эта желтизна разом растаяла в перламутрово-золотых красках тугнуйского заката.

В отряде было немало людей с такими же полосами.

— Предатель… а еще казак! Собаке собачья смерть! — подвинувшись ближе, услыхали никольцы.

Вторым к виселице подвели паренька, мальчонку малого.

— А он-то что исделал!.. — не выдержала в толпе какая-то баба и смахнула запаном набежавшую слезу.

Мальчонка бился, хрипел, корчился — потом враз утих…

Ярко полыхал июльский закат. Под высокой перекладиной тихо-тихо качались облитые огнистой зарей, темные вытянутые тела повешенных.

— Что бы им на землю встать… ан нет. Поди ж ты! — шепотом удивлялся дед Анисим.

Горбоносый резко повернулся к толпе: — Чего уставились! Ведите отряд по квартирам да покажите, где здесь… главари ваши.

Дед Анисим несмело шагнул вперед:

— Тебя до сборни довесть, ваша милость?

— Ну да!

К совету с горбоносым пошли несколько казаков из его отряда, — винтовки держали наготове, вниз штыками, трое, придерживая на ходу рукоятки наганов, расстегнули желтые кобуры.