Читаем Семейщина полностью

Мартьян заскрипел зубами. Ведь это он, он, председатель, пьяный как стелька, спрашивал Дементея о читинском поведении Спирьки!.. Приехал Спиридон, и снова — брехня! Так кто же, какая сорока принесла на хвосте эту брехню, сыгравшую над ним, Мартьяном, злую-презлую шутку? Как вляпался он, как осрамился со своей неумной и преждевременной обидой, с запоем, с ошпаренной кожей!

Мартьян аж застонал от приступа злобы — на себя? на богатеев? на Спирьку? Он круто повернулся со спины на бок, уткнулся носом в стену. Как он завидовал сейчас старому Алдохе, — ведь тому вся эта Спирькина история трын-трава, будто ему не было вовсе дела до того, переметнулся Спирька или нет, даже слов терять на это не желал. «Кремень, а вот я… горяч, не могу. Курам на смех горячку спорол! Тоже председатель!» — казнился Мартьян.

В волости Мартьяново пьянство и затяжная болезнь не остались незамеченными. Волость не могла допустить, чтоб селение Никольское оставалось без головы; поскольку окончательное выздоровление Мартьяна оттягивалось на неопределенный и, видимо, значительный срок, решено было дать никольцам другого председателя. Конечно, не в одной болезни тут причина: в волости учли падение авторитета Мартьяна Калашникова, его дискредитирующий партию и власть запой, — такого нельзя уже было оставлять дальше на руководящем посту. Волостной партийный комитет решил отобрать у Мартьяна членский билет, когда он подымется на ноги и сможет дать объяснения: заранее считали, что они не могут быть удовлетворительными.

Волость рекомендовала председателем Алдоху. Теперь он был единственным большевиком на селе, и он ничем не запятнал себя, этот суровый старик. Алдоха стал председателем.

Он сам принес это известие Мартьяну.

— Што ж, — сказал тот, — работай. Ты умнее меня… Так мне и надо!

В серых глазах бывшего председателя сверкнули слезы. Он протянул Алдохе руку.

— Подымешься, и для тебя работы хватит… для кого угодно здесь хватит! — Алдоха сделал вид, будто не замечает у Мартьяна горьких слез обиды.

8

С утра Василий укатил к деду на Обор с наказом батьки: пусть-де старик приезжает делиться хозяйством, принимает прежний свой двор, избу и, если хочет, кочует в деревню, — теперь его, старикова, изба и его воля: кочевать или оставаться на полустанке. Поджидая отца, Дементей Иваныч нагрузился так, что его замутило.

— Мне все едино теперь! — орал он. — Все едино, что люди скажут…

Домашние понимали, что он затевает что-то недоброе, что сердце его заходится в гнетущей тревоге, но никто не рискнул приставать к нему с расспросами: в доме теперь его все побаивались.

Эти последние недели Дементей Иваныч мучился какой-то тайной мукой. Ровно засушил его сердце, выпил его веселость и ту несуразную ночь проклятый председатель. Он все ожидал вторичного прихода Алдохи, уединялся за столом, сидел окаменелый, подобранный, неразговорчивый, думал какую-то свою думу…

Алдоха все не приходил, хотя и было достоверно известно, что Мартьян вылежался, шевелит языком. Что бы это значило, спрашивал себя Дементей Иваныч. Может, и впрямь миновала беда? И по тому, что в эти минуты лицо его чуть-чуть, будто крадучись, на мгновение светлело, было ясно, что он тешит себя такой надеждой. Но куда чаще темные тучи шли в голубых его, с поволокой, глазах, губы сжимались, и хриплый свист вырывался из глотки:

— Все едино теперя!

Дорого заплатил бы он, чтобы знать наверняка, почему не идет Алдоха, что ответил ему председатель, — уж навряд ли подозрительный старик упустил случай попытать Мартьяна… Муке этой краю не виделось…

Иван Финогеныч приехал с Василием под вечер. Не спеша, по-стариковски, поднялся он на крыльцо, отворил дверь в избу, оглядел стены, крашеные полы, гладко выструганную перегородку с резными подпорками у потолка, темно-синий глянец добротной печи, не спеша стянул с головы треух, перекрестился, глуховато сказал:

— Здоровате…

— Здоровенько, батюшка — запели, кланяясь в пояс, Павловна и Хамаида.

— Здорово живешь, — приподымаясь с лавки, буркнул Дементей Иваныч.

— Богато и просторно, Дёмша… Хороша изба, — проговорил Финогеныч, переводя взгляд к стене над кроватью; со стены глядели на него неживые знакомые глаза козули и на рогах висел патронташ… — Сколь лет, как я козулю эту стрелял.

Дементей Иваныч пропустил мимо ушей это междудельное, будто про себя сказанное, слово, сопя, шагнул навстречу батьке:

— Перекочевал вот… Делиться позвал…

Иван Финогеныч опустился на лавку, уперся длинными узловатыми руками в колени. Он был все такой же: сивый иней на острой голове ничуть даже не побелел и большие зализины по обеим сторонам высокого лба так и не расползлись в плешину. Только прошлогодняя крутая болезнь прибавила морщин.

— Договорено, так станем делиться, — согласился Финогеныч, давая понять, что он и без того понимает смысл этого приглашения и что предстоящая дележка нисколько не трогает его.

— Напрасное, значит, мое слово? — вызывающе спросил Дементей Иваныч.