Читаем Семейщина полностью

— Повыведешь их, как же! Одну замуж сбудешь, меньшие подрастают, — снова засмеялась Ахимья Ивановна. — В помощниках недостачи у меня нету. Изводу им, видать, не будет, девкам. Пахать, косить за меня до старости найдется кому… А мы к тебе, брат Дементей, — посерьезнела она вдруг, — не за бездельем.

Вишь, вон и плуг на телеге лежит. Батюшка просил посеять ему ту десятину на Богутое.

Дементей нахмурился, засопел.

— Не глянется? Не глянется тебе? — заволновалась Ахимья Ивановна. — Что батьке помогаем, не глянется?

— Будто все вы супроти меня… сговорились! — сверкнул глазами Дементей Иваныч.

— Какой может быть сговор! Хорош сговор — родному батьке пособить… Да у нас, можа, своя работа из-за этого стоит!

— Исполу взялись? — презрительно хмыхнул Дементей Иваныч.

— Бога ты не боишься, Дёмша! — воскликнула Ахимья Ивановна. — Думаешь, перекочевал в нову избу, так и батьку забыть можно? Бог-то, он все видит. Незнамо еще, доведется ли в новой избе пожить.

— Поживу, — будто задыхаясь, прохрипел Дементей Иваныч. — Поживу… что мне теперь!

— Незнамо, поживешь ли… все от бога, — горячась, повторила Ахимья Ивановна.

Аноха Кондратьич грустно покачал головой, пробормотал про себя:

— Хэка, паря, что деется!

Вступить в крупный разговор сестры с братом он не отважился.

— Опутала Царица старого, а вы ей потачку даете, — зло сказал Дементей Иваныч, — кончает его дура баба, всего решит — вот увидите!

— А ты што, помогать ей сбираешься… да уж и собрался! — вскинулась Ахимья Ивановна. — Не ты ли жмешь его боле всех? Скупости в тебе, Дёмша…

— Ты скупость не хули. Без ней этой вот избы не срубил бы, не разделёмши с ними б маялся. Старинные-то люди не зря называли: кто скуп, у того в сале пуп, а кто прост, у того ощипан хвост… Вот батька и объявился на старости лет с ощипанным хвостом из-за своей простоты да дурости.

— Так ведь это ты первый ощипываешь! — закричала Ахимья Ивановна, но, будто спохватившись, присела на лавку и спокойно сказала: — Ввек с тобой не переговоришь… Сбирайся с Анохой, покажешь ему на Богутое батькину десятину, а мне недосуг, изба еще не метена, печь не топлена, телята не поены…

— Анафемы! — простонал Дементей Иваныч и стал одеваться.

Аноха Кондратьич вытащил из-за кушака варежки, засуетился:

— Так-то оно, Дементей Иваныч, способнее… по-божецки… Ведь батька родной…

— Поедем! — исподлобья глянул на него Дементей.

— Ну, я побегла, — метя хвостом сарафана по полу, закрестилась Ахимья Ивановна, — недосуг…

Всю дорогу на пашню Дементей Иваныч мрачно пыхтел, односложно отвечал на пустые разглагольствования зятя.

Они остановились у края дороги. Дементей Иваныч спрыгнул с телеги и подался напрямки прошлогодним паром к дальним полоскам.

Аноха Кондратьич видел, как бегает он вдали по пашням, останавливается у частых межей, опушенных пыреями, нагибается, рассматривает что-то… подымается, разводит руками. Потом снова бежит по кочкам застывшей каляной пахоты, перепрыгивает межу за межой, бросается то сюда, то туда, вертится, кружится… Долго томит он Аноху Кондратьича своею бестолковой суетой.

— Хэка, паря! — бурчит Аноха. — Неужто ж свою полосу не сыщет?..

Но вот Дементей Иваныч возвращается запотевший, отдувающийся, не дойдя до телеги, он издали кричит:

— Оказия, я тебе скажу, сват!

— Чо такое?

— Никак, ну никак не определю, какая наша полоса… Давно тут не сеяли… Никак не пойму… И Васька не знает…

— Приметы-то были какие? Неужто ж…

— Да был колышек на меже — и нету того колышка. Куда, к антихристу, делся? — представился озадаченным, непонимающим Дементей Иваныч.

Оба они в нерешительности потоптались возле телеги. Аноха Кондратьич чмыхал носом, озабоченно приговаривал: «Хэка, паря», — крутил головою.

— Ну, я поехал на свою пашню, — сказал он наконец, — а то денек-то какой пропадает… Разыщется как-нибудь, тогда оповестишь нас.

Дементей Иваныч зашагал в деревню.

Вечером Аноха Кондратьич рассказал жене, как было дело.

— Да он тебе голову морочил! Ну не лиходей ли!.. Нашел дурака! Это ты и есть дурень… дал за нос себя водить. Такого только за делом и посылать, — простота, простота!

Аноха Кондратьич сперва виновато моргал глазами, соглашался, что сват у него действительно лиходей, а потом стал ругаться:

— Простота! Поехала бы сама, коли так…

Он вспылил и стал костить жену непотребными словами.

— То-то что простота. Она хуже воровства. Да и я ладная дура, — кого послать вздумала, будто не знала, — отругивалась беззлобно, впрочем, Ахимья Ивановна.

Брату Дементею она решила больше с отцовской пашней не докучать, — сам пусть придет, если совесть есть.

А нет совести — что с ним сделаешь: срам ему, видать, глаза не выест.

10

Дементей Иваныч заявился на Обор злой-презлой. К отцу не заехал. Остановился у батькина соседа, — с годами обросла заимка Ивана Финогеныча чужими дворами, новоселов понемногу стал привлекать оборский станок привольными своими местами.

У соседа этого на полный ход курили самогон, и Дементей Иваныч нарезался с тоски и злости до отчаянности великой.