Читаем Семейщина полностью

Он дал Мартьянихе подробнейшие наставления, как ухаживать за больным, и стал складывать свои инструменты.

6

После той злополучной ночи Дементей Иваныч стал будто другим человеком. Ох и перевернуло же его! От носа к бороде, по щекам, легли глубокие складки, в голубых глазах зажглись искры упрямой злости, — постоянная Дементеева смешинка словно выпорхнула из глаз. Широкое лицо подернулось серой тенью, движения стали резкими и торопливыми. И уж не засмеется, как бывало, Дементей Иваныч, и балагурное слово не слетает с языка — словно разом, за одну ночь, порастерял он всю свою ласковость и веселость.

Будто подменили мужика, враз подменили. Домашние не могли не заметить этой разительной перемены. Павловна не знала, что и придумать, и вздыхала:

— Иваныч, ровно лиходей какой след тебе вынул… или с сглазу?

Дементей отмалчивался.

Он шел на задний двор, помогал Василию и внучатам чистить стайки, брал лопату, до устали наваливал назьмом воз за возом, — в работе, в непрестанном движении думал потопить неистребимую свою тревогу. Филат и Еким везли навоз в поле, а он оставался во дворе, искал новое занятье. Он предпочитал оставаться дома, не показываться на людях, совсем никуда не отлучался в эти первые дни после несчастья с председателем Мартьяном.

Копаясь на задах, Дементей Иваныч часто подымал голову, настораживался, — ему слышался стук калитки. Он все ждал: вот-вот придут за ним, обливался холодным потом, мучился, шептал:

— Придут… не придут?.. Все едино теперь!

И за ним пришли. Однажды прибежала на зады Хамаида:

— Батюшка, к нам Алдоха заявился. Тебя спрашивает. Дементей Иваныч вздрогнул, молча пошагал за снохой.

Алдоха сидел терпеливо на лавке, при появлении хозяина не спеша поднялся навстречу, вперил в него пронзительные черные глаза:

— Какой беды натворил ты, Дементей!

— Помер, что ли? — глухо произнес Дементей Иваныч.

— Вот уж сразу и помер… Рано ты в могилу кладешь, — недобрым смехом засмеялся Алдоха.

— Да я не кладу. Что мне класть… оказия! — смутился Дементей Иваныч.

— Вам перста в рот не суй… — желчно сказал Алдоха. — Скажи, как он у тебя очутился, как у вас там эта беда стряслась? Все выкладывай, без утайки.

— Какая может быть утайка… Таиться нечего.

— Рассказывай, — не спуская с Дементея испытующих глаз, приказал Алдоха.

— Улеглись мы этта спать. Вдруг — стук под окном. Кто бы это? Выхожу… А он на своем Сивке пьяным-пьяный, без шапки… Чо за притча, думаю, отродясь с Мартьяном Алексеевичем такого не бывало. Ну, потащил он меня во двор, стал вина требовать… — Дементей Иваныч запнулся.

— Ну, — поторопил нетерпеливо Алдоха.

— Вот и ну… Довелось, раз человек Христом-богом просит, уважить. Пошли мы в Кандабай… в баню… стал я курить самогонку. Он себе дремлет на лавке, а я курю… Хотел уважить… Проснулся он, — то ли выйти пожелал, то ли что. И как его угораздило, ума не приложу… Запнулся он спьяну ли, что ли… Как загремит в кадушку, в самый кипяток… Ну, я за ним, за шиворот… за руки его… — Дементей Иваныч задыхался.

— А не врешь? — презрительно сморщился Алдоха.

— Да ты что… Вот те крест! — подался назад Дементей Иваныч, и лицо у него пошло бурыми пятнами.

Алдоха поднялся с лавки, не крестя лба, надвинул до бровей шапку:

— Счастье твое, Дементей, что он толком сказать не может. Подождем, покуда очухается. Тогда сызнова стребуем тебя… Стребуем, не бойсь, не поглядим на твое богачество!

— Да ты што грозишь мне? — вскипел Дементей Иваныч. — Не я, он бы…

— Не ты, Мартьян не попал бы к тебе в самогон, — оборвал Алдоха. — Ты эту самогонную канитель прекрати, а то до волости доведу. Там не так с тобой за это дело поговорят… Прощай покуда…

Близко к полуночи запылала старая Дементеева баня в Кандабае. При полном безветрии огненный столб прямо и высоко поднялся над пустым двором… Соседи сбежались с ведрами, с топорами, раскатали баню по бревнышку. Внутри все выгорело, железные части самогонной машины потрескались от жара, переплелись в бесформенную груду металла.

— Так-то лучше! — прошептал Дементей Иваныч, когда все кончилось и чадно дотлевали разбросанные по двору бревна и доски. — Так-то лучше!

Он самолично принимал посильное участие в тушении пожара, — прибежал позднее всех, бестолково совался, мешал другим, никак не мог ни за что ухватиться, будто и впрямь болела у мужика душа о погибающем своем добре, будто взаправду тряслись у него руки и с горя отшибло разум.

Медленно поправлялся председатель Мартьян, медленно подживала обваренная кипятком кожа. Но как ни тихо угасало жжение опаленных мест, оно все же угасало, с каждым днем становилось слабее и мягче. Обильно смазанное лекарством, лицо его входило в норму, опухоль вокруг глаз спадала, и Мартьян будто впервые видел над собою потолок с розовыми солнечными зайчиками, перебегающими от стены к стеке, верхний край печи… Иногда над ним склонялось заботливое, родное лицо.

— Никого в избу не допущаю, окромя Алдохи, — говорила Мартьяниха, — чтоб не докучали… с расспросами не лезли, срам-то, срам!

Мартьян смущенно кряхтел.