Читаем Сеятели смерти полностью

Когда я вернулся в номер, Вадя стояла перед большим зеркалом и расчесывала волосы, строя в зеркало недовольные гримаски. Она взглянула на меня через плечо.

— Ты куда ходил?

— Сказать тебе правду или солгать?

— О, ну конечно, солги! Ложь всегда куда более забавна, чем правда. Скажи, что ты спускался запереть машину и вовсе не собирался никому звонить.

Я только усмехнулся. Вадя в последний раз попыталась придать своей прическе безукоризненный вид, поморщилась, отбросила расческу и, подойдя ко мне, обвила мои плечи руками. Я не без удовольствия отметил, что она опять надела туфли на высоком каблуке. По моему разумению, женщинам в теннисных тапочках лучше оставаться на теннисном корте, где им в такой обуви самое место. Она выглядела довольно хорошо, если учесть, что последние двадцать четыре часа не снимала верхней одежды. Она каким-то образом ухитрилась удалить все следы наших дневных приключений с черного хлопчатобумажного платья. Хотя ее черные кружевные чулки получили пару пробоин за время автопробега, материал, из которого они были сделаны — темный, прочный и сексапильный, — явно не полз так же легко, как простой нейлон, чем идеально подходил для дамы нашей профессии. О каком ином чулочно-колготочном изделии может мечтать женщина-агент?

Не опуская рук, она томно заглянула мне в глаза и сказала:

— Я в тебе разочаровалась, милый. Мне так грустно! Вот мы здесь, вновь одни после двух долгих и пустых лет, но ты ни на минуту не можешь расслабиться. Ты все что-то обмозговываешь, планируешь, втихаря бежишь к телефону. Разве мы не можем хотя бы на эту ночь забыть, что мы — агенты, и подумать только о себе и о нашей любви?

Я издал восхищенный возглас.

— Ты великолепна, Вадя! Как же красиво это у тебя получается! Она рассмеялась.

— Конечно! У меня большой опыт. Но у меня это получилось бы еще лучше, если бы мне удалось чего-нибудь поесть и выпить. Слушай, я умираю с голода!

Существует мнение, пущенное, я так думаю, французами, будто англичане плохие кулинары. С давних пор приученный к мясу и картошке, я не клюю на эту клевету. Правила потребления спиртного на этом острове не поддаются осмыслению: даже если вы на совершенно законных основаниях заказываете себе мартини, это воспринимается здесь как неслыханное святотатство, но вот еда всегда оказывается более чем подходящей моему неизощренному вкусу. Возможно, правда, что я сужу с пристрастием, ибо имею слабость к белым скатертям и отличному обслуживанию, кои здесь практически всегда получаешь в придачу к пище — даже в далеком шотландском высокогорье.

К тому же в продолжение всего ужина меня весьма умело соблазняли, что также способствовало лучшей усвояемости блюд. Этот акт совращения, по-видимому, и был главной целью Вали, настойчиво уговаривающей меня остановиться тут на ночевку, и она работала в этом направлении трудолюбиво и со знанием дела. Она продолжала исполнять вариации на тему, заявленную ею в номере: мы два старых профи, обреченные судьбой сражаться по разные стороны баррикад, но нам тем не менее удалось однажды ухватить восхитительное мгновение неги, и мы сможем еще раз насладиться этим моментом, если только нам удастся отрешиться от внешнего мира и всяких темных заговоров хотя бы на одну ночь.

Вадя и впрямь была замечательной актрисой. Она почти заставила меня поверить, что из всех мужчин, которых она знала по роду своей деятельности, я единственный, кого она не могла забыть — с той самой ночи в Тусоне.

Мы досидели до закрытия обеденного зала — что у них происходило довольно рано, около девяти. Когда мы поднялись в номер, за окнами еще серел день. Заехав так далеко на север в летнее время, мы могли надеяться только на несколько часов настоящей ночной тьмы. Оказавшись в номере, я включил свет и подошел к окну, чтобы задернуть ночные шторы. Они, похоже, защищали нас не только от шотландских сумерек, но и от всего остального мира.

Вадя все еще стояла у дверей. Я повернулся к ней. Она поправляла легкий шарфик — тот самый, с помощью которого она убила человека, но теперь снова набросила себе на плечи, — по-прежнему не сходя с места. Я пересек комнату, подошел к ней и, заключив в объятия, поцеловал. Я выполнил эту работу не спеша и с чувством. Наконец она высвободилась из моих рук и удовлетворенно вздохнула.

— Ну, так-то лучше, — промурлыкала она. — Так куда лучше. А я-то уж боялась, что придется всю инициативу брать на себя, милый. — Она опустила глаза, развязала шарфик и отложила его в сторону. — Теперь можешь снять с меня платье. Но только осторожно. Это единственное платье, которое у меня есть.

— Ну конечно! — Я расстегнул “молнию” и снял первый слой одежды, оставив ее в черной нейлоновой комбинации. Я произвел эту операцию с превеликой осторожностью, точно свежевал норку и хотел оставить в целости драгоценную шкурку. Я аккуратно повесил платье в шкаф и вернулся к ней.

— Итак, мэм, одно платье сняли, не повредив его. Она покачала головой.