Читаем Сборник статей полностью

Недолго, впрочем, правительство милостиво относилось к сектантам в своих узаконениях. В 1806 году, по поводу открытия скопчества уже и в Херсонской губернии, последовал указ, в котором скопцов велено было признавать «врагами человечества, развратителями нравственности, нарушителями законов божеских и гражданских»; в следующем году скопцов, открытых в Малоархангельском уезде, велено было именным указом «сдать всех без изъятия в рекруты». Официальные документы, говорит Надеждин, не объясняют причин такой резкой перемены. Но, по-видимому, правительство стало уже несколько проникать страшную и чудовищную тайну скопческой секты и ее религиозно-политическое самозванство. К 1819 году дело несколько разъяснилось для правительства, и в правительственных сферах Петербурга началось движение по поводу сделанных открытий.

Между министром духовных дел князем Голицыным и петербургским генерал-губернатором графом Милорадовичем началась деятельная и чрезвычайно секретная переписка.

«В этой переписке, — пишет Надеждин, — переходил из рук в руки список главных лиц, окружающих Старца, которого общество скопцов, образовавшееся в Петербурге, называет искупителем. То были: придворный лакей Семен Кобелев и мещане Кирилл Григорьев и Исай Ильин… Оказалось, что Ильин отправлял в столице должность оскопителя, что Григорьев заманивал в секту людей уверениями, что „оный старец есть истинный искупитель“, что он нередко посылает повеления своим скопцам в отдаленнейшие края России, и что от всех скопцов, в особенности от новопринятых, получает богатые дары, что придворный лакей Кобелев „уверяет целое общество скопцов, будто сей старец есть Петр III, приносит ему ложно поклоны от лица Государя Императора, и тем приводит всех в страх и ложную доверенность, от которой умножается скопчество“». Князь Голицын в ответе Милорадовичу писал, между прочим, что он и бывший генерал-губернатор граф Толстой, по повелению Государя Императора, сами «посещали вместе моленную скопцов и объявили им высочайшую волю, дабы они прекратили оскопление друг над другом, а с старика, называемого искупителем, взяли тогда обещание отнюдь не позволять и самому ни над кем не делать сей операции под опасением ссылки в Сибирь, а как ныне видно, что это обещание не сдержано, то он считает вполне благоразумною меру, предлагаемую графом, то есть удаление в уединенные монастыри распространителей скопчества, именно лакея Кобелева, мещан Ильина и Григорьева, а старика, по дряхлости и слабости здоровья, оставить в покое, пускай он молится и пусть собираются у него для молитвы, только бы искупителем его не называли, и отнюдь не принимали бы солдат в свое общество». Государь Император утвердил мнение князя Голицына, и Кобелев, Григорьев и Ильин отправлены были в Соловецкий монастырь. Между тем таинственный старец, которого в документах нигде не называют по имени, и «искупитель» скопцов остался в покое, хотя из дела, производившегося еще в 1805 году о скопцах в Херсонской губ<ернии>, видно было, что между ними распространена была уверенность, будто государь Петр Федорович находится теперь в Петербурге, и таким же скопцом, как и они, хотя, вероятно, это убеждение скопцов и было причиною, почему указ 1806 года называл скопцов врагами человечества, развратителями нравственности, нарушителями законов божиих и гражданских, «Каким образом, — спрашивает Надеждин, — случилось, что сам тот, к кому именно относилось это двойное самозванство, это преступное похищение божественного имени искупителя и священного имени царя, отделался только обещанием не распространять более оскопления? Весьма замечательно, — отвечает сам же Надеждин, — что в документе, представленном на высочайшее усмотрение, имени Петра III не было вовсе упомянуто, хотя в официальных приложениях к делу оно повторяется неоднократно, как приписываемое лже-искупителю. О секте скопцов, имеющих свои собрания, своих старшин, свою общественную казну, одним словом — все качества тайного союза, распространяющего свое влияние из столицы в отдаленнейшие края империи, трактуется в документе с полным спокойствием. Такое спокойствие было бы непостижимо, если бы тут было замешано имя столь важное политически: очевидно, этому последнему не верили, а всю сущность секты полагали только в излишестве религиозной мечтательности, по духу тогдашнего времени извинительной».