И плодом этих мыслей стал недавний сон Нади: ей чудилось, будто сидит она у сада и видит, как спиливают его буйные стволы под самые корни, оставляя обезглавленные пеньки. Снится ей, что полыхает он в пожарище невиданных размеров. И, среди башен и высоток пепла, она вдруг увидела его — их с Юрой дерево, почти невредимое, но ошпаренное последствиями пожара и вырубки. И хочет, главное, прикоснуться к нему, а у неё не получается пройти — между ними река. Так и стала она стаскивать груды камней, дабы пройти по мели, да люди завидели её и начали помогать перебраться на ту сторону. Спрашивает она, мол: «Кто вырубил лес? А они отвечают: «Приказано было, на благо остальных садов.». «Но это же тоже сад!» — восклицает она. «Да, сад, но здесь не такие плоды, как в округе: везде растут груши, а здесь яблони. Значит нужно рубить на корню. Мы пытались сделать из него грушевый, пересадив почти все деревья, а оно вон опять проросло. Не дело» «Так в чем же проблема оставить и те, и те?».

«Не знаем. Не велено — значит не велено. Либо те, либо эти. Так нужно.»

И разразилась Надя слезами горькими, да такими, что сама проснулась с ними на щеках. И на миг показалось ей, что это были не её слёзы, а Юры…

А между тем война продолжала, словно весна в феврале, вступать в свои владения: их маленькая деревня кишела окопами, дотами и ограждениями, превратив все улицы в месиво грязи из-за перекопанных по бесчисленному количеству раз дорог. Дети играли с вышедшими из строя гранатами, а старики мирно ворковали на лавках прямо возле ям, оставшихся от разорвавшихся снарядов. Люди привыкают ко всему, даже к войне. Но кажется, будто небо накопило в себе весь порох и сажу и стало от этого серым и невзрачным, передавая все душевное состояние людей. Еды оставалось все меньше: зима забирала всё самое последнее, вынудив всех сократить приёмы пищи до двух, а некоторые и до одного раза в день.

Состав, получивший распоряжение оборонять сельскую местность, тоже жил несладко: снег, грязь, холод, цинга — вся эта «руда» попадалась во время бесчисленного по счету выкапывания окопа. Но местные жители всегда старались помочь, чем могли: едой, кровом или тёплыми вещами, а потому солдаты в ушанках и платках не были такой уж редкостью.

Но внезапно вдали показалась фигура: в простенькой шали и потертом пальто, но вблизи виднелось красивое и безмятежное, хоть уже и с некоторыми морщинами, лицо. Под платком виднелось множество седых волос, хотя ей на вид было около сорока лет. Она несла авоську, а внутри была деревянная коробочка. Окликнув солдата, женщина вручила ему содержимое. Тот немного потупил и взял коробку в руки, и, подойдя к товарищам, достал оттуда старенький, но хороший фотоаппарат.

Старики на лавке, приметив это, начали было перешёптываться:

— Чего это она отдала ему? — спросила женщина достаточно преклонного возраста.

— Авось машинку печатную какую-то, не увидела. — щурясь, выронила другая.

Услышав оживлённый разговор, к ним подошёл мужчина, бывший когда-то учителем математики.

— О чём толкуете, дамы? — спросил он.

— Да вот, это самое, Любовь Андреевна, представляете себе, принесла какую-то печатную машинку солдатам! Бедная, совсем от горя осунулась…

— С какого горя, о чём это вы?

— Так это-с, недавно ж ей похоронка пришла. Мы то все думали, что сын её погиб на фронте, а это…

И не успела она договорить, как ведро выскользнуло из его морщинистых рук. Он медленно опустился на лавку, смотря куда-то в невесомость. Действия его были непонятны, медлительны до странности, но только вот он сразу понял, о ком шла речь. Нинка, Ниночка… Она, она это была! Совсем недавно только из школы, из белых кос выпустилась, а уже в могилу! И так стыдно и горестно стало ему на душе, ибо последние слова его были столь нелицеприятны и глупы. Как он был неправ! А девку-то теперь не вернёшь, и никакие покаяния ей теперь не нужны. Он сложил две руки у лица и медленно пошатывался взад-вперед, будто убаюкивая себя. Слегка шоркая сапогами, бывший учитель математики подошёл с глазами, полными желания опровержения солдатом его собственных дум. Он попросил «печатную машинку» и, открыв деревянный ящичек, удостоверился, что это её вещь. Фотоаппарат Нины, который она брала с собой на последний звонок, даже на ремешке виднелись её инициалы. С этих пор ни одно слово из его уст не вырывалось полноценно. Он начал заикаться.

Та любовь, та первая весна?

Сколько их, таких, безумной силой

Растоптала и сожгла война!

Вы глаза одним закрыли сами,

Не простясь, оплакали других.

Письма с полевыми адресами

И сегодня ждете вы от них…

Где та юность, за какими далями,

Женщины с военными медалями?

А. Ванеев

ГЛАВА 8